Вера Викторовна Камша

Синий взгляд Смерти

Рассвет

Часть пятая

На Изломе зимы повстречаем рассвет.

Скоро скалы оденутся льдом.

Этим утром давай отрешимся от бед

И куда-то зачем-то придем.

Будет год, будет день; будет да, будет нет;

Будет счастье сидеть за столом.

Будет что впереди? То ли тьма, то ли свет…

Но не бойся: все это – Излом.

На Изломе весны все рождается вновь.

Веет ветер. И кажется сном,

Что кончается жизнь, проливается кровь

И что полдень совсем ни при чем.

Чтить ли и ожидать? И при чем тут любовь?

Мы не гордые, мы подождем.

Сомневайся, надейся и не прекословь!

Что бояться? Ведь это – Излом.

Ну а летний Излом согревает волну.

Слышишь – песни и плач ни о чем?

Не уйти в облака, не нырнуть в глубину —

Все глубины кончаются дном.

Недалёко закат. Оборвали струну…

Ну и орстон! Аминь. Мэратон!

Пусть никто никогда не признает вину,

Не боимся. Все это – Излом.

Вот осенний Излом. Вот уж полночь близка.

Молний блеск в темноте, шквал и гром.

Ненадолго! На месяцы и на века —

Но не дольше. Закройся дождем.

У кого-то, возможно, судьба высока,

Ну а мы поживаем и врем…

Ветер бьется о скалы. Река глубока.

Отсвет молний. И это – Излом.

Простите. Север, юг, восток и запад

Перемешались, аж не расплести.

Какие у Этерны там пути —

Не знаю. «Ночь идет на мягких лапах».

Юрий Гиренко

Те, кто в самом деле не думает, ибо не способен, вечно намекают на глубины своих размышлений.

Рокэ, герцог Алва, соберано Кэналлоа, регент Талига

Страх ошибки, чужой боли, греха или того, что названо таковым, ведет в Закат столь же верно, сколь и равнодушие.

Странствующий епископ ордена Славы Луциан

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Камша В.В., 2019

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

XVI. «Влюбленные»[1]

Было бы невозможно предотвратить крах королевской власти, если бы мы шли на поводу у тех, чье невежество по части практического руководства государством сравнимо с их высоким мнением о себе как о знатоках теории государственного управления, тогда как они не способны ни на глубокие мысли по поводу политики государств, ни на суждения о происходящих в обществе процессах, каковые недоступны их пониманию.

Арман Жан дю Плесси, герцог де Ришелье

Глава 1

Талиг. Старая Придда

1 год К.В. 4-5-й день Зимних Ветров

1

Большой Руди решил наконец выспаться, – Руди Мелкий потянулся и глянул на высящиеся в углу часы. – Часа два, как ушел, так что сдаю тебе ночь и зиму. Зима холодная, вьюшки закрыты, на небе – месяц. Властвуй, а мы спатиньки.

– Счастливо выспаться, – откликнулся Давенпорт, подходя к окну. Худеющая луна зацепилась за левый флюгер, рядом мерцало несколько крупных звезд. Всадница или Паук? Моряк бы сразу сказал, это на суше звезды нужны разве что астрологам и для красоты.

Ночь выдалась дивная, и Чарльз любовался синими тенями, пока по дворам не прошел полуночный патруль. Теперь до утра в Старой Придде одна власть – капитан Давенпорт. Чарльз еще раз глянул на вверенную его заботам луну, открыл и закрыл дверь в темный кабинет, после чего перебрался в примыкавшую к приемной комнатку без окон, куда как-то умудрились втиснуть стол, пару стульев и узкую кушетку.

Ноймаринен не считал, что дежурные адъютанты обязаны таращиться во тьму – не коты. Их дело оказаться на месте, когда случится нечто важное, только важного больше не ожидалось: всё или почти всё уже произошло, оставалось встряхнуться и начать жить дальше. С новым Кругом, новым королем и временной столицей, хотя сам Чарльз сто раз бы подумал, прежде чем возвращаться в Олларию и тем более тащить туда детей. Хватит того, что Карла с сестрой привезли в Старую Придду. Показать верным, чтоб их, подданным! Эту верность капитан Давенпорт видел во время ареста Фердинанда, до смерти хватит. Адъютанты герцога вцепились в предложение нового товарища до конца праздников взять ночные дежурства на себя. Обормоты не представляли, насколько «знаменитому Давенпорту» тошно от своей славы и оживающего двора. За возвращение в армию капитан отдал бы все, кроме Мелхен. За возможность съездить в Акону – полжизни и еще четверть – за Большого Руди, снявшего регентскую цепь, но продолжавшего волочь на себе то, до чего у Алвы не доходили, да и не могли дойти руки. По сути Ноймарский Волк оставался регентом, а Кэналлийский Ворон – Первым маршалом, и это было правильно. Неправильной была тревога за болтающегося по Западной Придде Савиньяка.

Накрытый льняным полотенцем свежий пирог напомнил о себе ароматом печеных яблок и еще чего-то пряно-горького, Мелхен бы сказала точно. Девушка не любит роз и комплиментов, но редкие на севере специи примет, благо в Старую Придду торговцы сейчас просто ринулись. Самое время добыть то, чего нет в Аконе, а после праздников – попросить отпуск для устройства семейных дел. В Давенпорт съездить придется на самом деле – собрать родню и соседей, выслушать кучу обязательных глупостей… Впрочем, неизбежные на родительских поминках разговоры о свадьбах не столь уж и нелепы. Чарльз не собирался тянуть, дело было за невестой, а ее стерегли то Юлиана со съеденными сто лет назад пирожками, то подружка со своим котом.

От Селины Давенпорта трясло, однако появления Мелхен в Старой Придде, где вокруг красавицы неминуемо соберется стая поклонников, капитан не хотел. Уж лучше девица Арамона! Эта разгонит всех, только вечно сидеть в Аконе девушки не будут, вдова родит и возьмется за приемную дочь. Присмотрит бергера поздоровей, и начнется… Мелхен спорить с матушкой не станет, Селина тут не помощник, а вот герцогиня Ноймаринен повлиять на баронессу Вейзель в состоянии.

Первым просить супругу Рудольфа о помощи Чарльз бы не стал, но та заговорила о Мелхен сама. Удивляться не приходилось: он своих чувств не скрывал, а тот же Бертольд по части болтовни обставит дюжину вдов. Кто-то услышал, кто-то пересказал… Покойного артиллериста армия ценила, как же не разболтать, что «тот самый Давенпорт» по уши влюбился в дочку Вейзелей? Да, влюбился! В Мелхен не влюбиться невозможно.

Почему и на кого он разозлился, Чарльз не понял, но отчего-то выскочил в приемную и, желая себя хоть чем-нибудь занять, принялся зажигать свечи. Оказалось, кстати. Не прошло и пяти минут, как в дверь забарабанили, и красномордый сержант доложил о прибытии Первого маршала, то есть регента. Чарльз глянул на часы – четверть второго. Ну очень спокойная ночь!

– Только, – хриплым басом проревел вестник, – сказано, чтоб никого, окромя дежурного, не будить. Ибо… без… бестакно!

Давенпорт кивнул, Ворон был верен себе: объявился, выиграл сражение и куда-то умчался, пообещав успеть к празднику. Само собой, его ждали послезавтра к вечеру, а он нагрянул двумя днями раньше. Тактично.

– Идем.

Дорога оказалась недолгой – до парадной лестницы.

– Вот они, – объяснил сержант и отступил, давая дорогу начальству, начальство же чудом не ругнулось и потопало вниз, где в свете факелов о чем-то беседовали двое в бергерских шубах. Понять, который из них Ворон, в полутьме не выходило.

На последней ступеньке Чарльз слегка задержался, мысленно себя обругал и, вздернув, как на параде, подбородок, направился к гостям. Слышимость в здешних залах и переходах, особенно по ночам, была невероятной, возводившему дворец архитектору надо было строить церкви. С оргáнами. Грохало, будто в вестибюль ввалилась дюжина статуй, а не дежурный офицер с сержантом, но Алва со спутником даже головы не повернули. В ту ночь он тоже не оборачивался.

Давенпорт шагал по внезапно ставшим скользкими плитам и пытался унять разогнавшееся сердце, а из памяти, будто из окон, тянуло дымом и раздавался колокольный звон. Октавианские праздники, будь они четырежды прокляты вместе с Килеаном и Мореном! Ну и что, что оба сдохли? Последнего суда всем ждать, вот и пусть Леворукий их жарит!

– Ргррав!

Резкий звук заставил Чарльза вздрогнуть прежде, чем он сообразил, что рядом залаяла собака. Затем капитан разглядел и самого пса: крупный светлый силуэт у ног ближайшего из гостей. Алвы!

– Судьба все-таки есть, – усмехнулся Ворон, – но воображения у нее никакого.

– Господин регент, – все, что пришло в голову Чарльзу, это щелкнуть каблуками. – Дежурный адъютант Проэмперадора капитан Давенпорт. Герцог Ноймаринен отдыхает.

– В отдыхе, как мне говорили, нуждаются все, – одобрил регент, – и лишь Создатель бодрствует денно и нощно, хотя в последнее верится с трудом. Марсель, у тебя нет желания слегка смягчить неловкость встречи? У Готти как-то не вышло.

– Это будет непросто, – бергер в светлой шубе подхватил Чарльза под руку и оказался виконтом Валме. – Готти не виноват. Он не знает всех обстоятельств, как и я, к слову сказать.

– Капитан дежурил в Октавианскую ночь, – объяснил Алва, придерживая своего пса. – Идиллическое было время.

– Где идиллическое? – не понял Валме. – В Олларии?

– Везде, – Ворон чему-то усмехнулся. – Симпатичные войны, уютные заговоры, приятные покушения… Адъютантская щель возле приемной цела?

– Да, монсеньор.

– Я переночую там, а виконта, раз уж вы с ним ладите, заберите и накормите. Можете выпить, с дежурства я вас снимаю.

2

В одной лесной деревне жил Пес. Хозяином его был Пастух, и в юности Псу не раз приходилось вступать в бой с волками, однако со временем хищники узнали остроту собачьих клыков и стали охотиться в других местах. Овцы мирно паслись на берегу речки, а Пес приглядывал за бестолковыми ягнятами, которые могли свалиться в воду, да слушал жаворонков. Его счастье омрачали лишь блохи, приставшие к бедняге на последней ярмарке. Пес не понимал, почему у него стала чесаться шея, это было очень неприятно, но приходилось терпеть. Приходилось терпеть и блохам, которых решительно не устраивало их нынешнее положение: Пес им не нравился, к тому же у него была невкусная кровь.

– Что может быть горше, чем оказаться привязанным к никчемной твари? – сетовали блохи. – Разве это жизнь? Это прозябание.

– Мне кажется, я скоро провоняю овцами, – вздыхала Изысканная блоха.

– А меня покинет вдохновение, – вторила ей Поэтичная.

– Но здесь не так уж и плохо, – робко возражала Хромая.

– Для уродов, – огрызалась Грубая.

– Мне страшно за наших детей, – беспокоилась Чадолюбивая. – Бедняжки всю жизнь проведут в этой мерзости.

– Хуже того, – пророчила Мрачная, – та же участь ждет и следующие поколения.

– И в этом виновата моя мамочка, – жаловалась Самая Красивая. – Зачем, ну зачем она бежала в эту мерзкую глушь? Ее это устраивает, но я рождена для другого!

– Все рождены! – обижалась Справедливая.

– Нужно бежать, – предлагала Решительная.

– Нужно!

– Хотя бы ради наших детей…

– И наших талантов…

– И любви, которую здесь не встретить!

– Но как?! Скажите кто-нибудь, как нам выбраться из этого ужаса?!

– Рано или поздно судьба дарует нам шанс, я уверена! Главное – дожить и не потерять себя!

И блохи дожили. Погожим осенним днем из лесу вышел Волк – сильный и молодой. Ему хотелось есть, а пасущиеся на опушке овцы казались легкой добычей. Про Пса Волк слышал, но юности свойственна дерзость, к тому же Волк был в ссоре с родней и не желал оставаться с ними в одном лесу. Тем не менее, прежде чем выбрать подходящего ягненка, Волк сходил и посмотрел на Пса, который как раз чесался, выдирая клочья шерсти и подскуливая. Зрелище было столь жалким, что Волк, больше не скрываясь, помчался к добыче. Пес услышал шум и, позабыв о своих невзгодах, бросился в бой. Враги сцепились в смертельной схватке.

– Прыгаем! – крикнула соплеменницам Решительная блоха. – Другого шанса может не быть!

– А трусы будут гнить в своей овчарне! – хохотнула Грубая.

– Если только наш волк не загрызет вашу тварь, – добавила Мрачная.

– И вы сдохнете с голоду, – подхватила Самая Красивая. – Прощайте, родители, вы меня никогда не понимали.

– Вперед! – велела Решительная. – За мной!

Прыжок Решительной был удачен: она попала туда, куда хотела, и скрылась в густой серой шерсти, подав пример другим. Блохи одна за другой перебирались на волчью шею, но не все. Кто-то опасался промахнуться и сгинуть от голода в жутких травах, кто-то боялся тех, кто уже живет в волчьем меху, кто-то просто метался, упуская момент за моментом, а схватка становилась все ожесточенней. Пес и Волк то налетали друг на друга, то отскакивали, то вновь бросались в бой. Кровавая пляска делала переправу смертельно опасной, а потом Волк не рассчитал. Совсем немного, но Пес был опытен и в полной мере воспользовался ошибкой противника. Белые клыки сомкнулись на волчьем горле, хлынула кровь, и все было кончено.

Прибежавший Пастух достал нож, снял с Волка его прекрасную шкуру и сунул трофей в реку, не зная, что губит десятки надежд.

– Печально, – сказала наблюдавшая за трагедией с песьей шеи Изысканная блоха. – И горько.

– Но мы живы, – напомнила Хромая.

– Главное, – поддержала Чадолюбивая, – будут живы наши дети.

– А творить можно и в хлеву, – поддержала ее Поэтичная. – Ой, кто это?!

– Я вернулась, – прошептала израненная Решительная. – Я вернулась домой… Все мои соратницы погибли, а я…

– Прочь! – заорала Чадолюбивая. – Явилась объедать наших детей?

– Изменница, – воскликнула Изысканная, – коварная и неблагодарная!

– Неудачница, – припечатала Хромая.

– Ну как, выбралась из глуши?

– Волчьей крови захотела? Мир повидать захотела?!

– Ты предала не только нас. Ты предала нашего дорогого Пса!

– Ступай жрать траву… Тля!

– Других погубила и за нами вернулась?

– Прочь!!!

Разъяренные блохи окружили Решительную, намереваясь скинуть ее с песьей шеи, однако расправу невольно прервал Пастух, вздумавший потрепать Пса по загривку.

– Бедняга, – сказал он, – весь в крови. Идем, я тебя в речке отмою!

Подсохшее перо почти не оставляло следа, Арлетта сунула его в чернильницу, перечитала написанное и поняла, что вышло злей, чем задумывалось. Такое с ней уже бывало. В Олларии.

Левий, прочитав сказочку о ненавидящем Слизне, спросил, почему она написала это именно сейчас. Вразумительно объяснить, что на нее накатило, графиня не смогла, потому вопрос и запомнила. Теперь женщина задала его себе сама и опять не нашла ответа. Бесноватых в Придде вывели еще осенью, разве что зелень притащили гости из других провинций?

Рудольф подобного не исключал, но валить собственную злобность на дюжину пока еще тихих подонков Арлетта не собиралась. Причина крылась в другом – графиню, как и прежде, раздражал двор, к тому же оставшаяся без церемониймейстера Георгия так и норовила повторить материнские выдумки. Ничего опасного в этом не было: внешних врагов у Талига почти не осталось, а те немногие, кто еще помнил алисианские приемы, дриксенскую лебедицу не жаловали, пусть и по разным причинам. Графиня задумчиво тронула чернильницу и резко пододвинула рукопись к себе – так и есть, блохи, пусть и не все, говорят, как знакомые… Ли узнáет сразу.

Стук входной двери и быстрые, явно мужские шаги показались ответом, Арлетта едва не вскочила, но сдержалась: в Старой Придде лучше сдерживаться, но это свой, то есть тот, кого знает камеристка. Графиня неторопливо обернулась и увидела младшего. С капитанской перевязью.

– Поздравляю, – Лионеля обнимать можно, Арно до нежностей пока не дорос. – Что ты совершил?

– Потом объясню. Мама, я не один.

– Ты все же решил поручить выходца мне?

– Выходца? – непонимание на родной до дрожи физиономии сменилось, нет, не досадой, смешком! – А, вот ты о чем… Ерунда какая! Мама, Рокэ велел гнать всех к тебе.

– Дитя мое, ты меня пугаешь, Маркус прислал только три сервиза.

– Мама… Нет, ну ты…

Теперь они смеялись вдвоем. Молчать со старшим, хохотать с младшим. Остается Эмиль, но с ним тоже что-нибудь да сыщется!

– Со мной… – Арно наскоро утер слезы, – со мной Валентин… Назови его как-нибудь Заразой, пусть обалдеет, ему полезно.

– Я обязательно попробую. Так вы вдвоем?

– Нет, еще Герард с Ариго и Эпинэ; ты его вроде любишь.

– Зато вас с Рокэ сейчас разлюблю! Что встреча после бури рождает счастье, ты, надеюсь, помнишь?

– Веннена, пожалуй, забудешь! Особенно в обществе Спрута.

– Тем хуже. Догадайся вы явиться поодиночке, было бы у меня три отличных счастья, а вы какой-то ком скатали. Счастливый, не спорю, но один.

– Да? – темные брови сына на мгновенье сошлись, – а если, как в Торке, три кома поставить друг на друга? Оно ведь до весны простоит.

Нужно было идти к милым, дорогим, желанным гостям, всплескивать руками, ахать, кормить, а они глядели друг на друга и ржали. Мать с взрослым сыном, вдова маршала, она же сестра экстерриора, и свеженький капитан. Чудовища… Талигойские.

3

– С прымпердорами можно отлично ладить, – Валме, которому Чарльз был ужасно рад, бросил под стол кусок оленины. – Не веришь, Котика спроси, он с первого нюха понимает, когда кто-то не хуже меня. Нет, будь он дамой, я про Котика, мне бы стало обидно, пусть и меньше, чем обойди меня банальный маршал, а так все устроится. Ты просто не привык.

– К Ворону?! – возмутился Чарльз. Стакан тоже возмутился и опрокинулся, но в нем уже ничего не было.

– Ну да, – кивнул виконт. – С ним главное, чтобы без перерывов и поблажек. Сперва будет, выражаясь по-адуански, хреноватенько. Злишься, вскакиваешь ни свет ни заря, куда-то несешься. От тебя не отмахиваются только потому, что ты не пристаешь, а не пристаешь ты потому, что у тебя ноет все, кроме носа. И так день за днем, а потом раз – ничего не ноет, и тебя уважают замечательные люди.

– И кто же? – Если леворукие кому-то нравятся, пожалуйста, а у него и так есть о чем говорить.

– Те же бакраны, – пожал плечами Марсель. – Твое здоровье!

– Постой, – Чарльз ухватил кувшин и наполнил строптивый стакан. – Твое тоже!

– Я достоин отдельного тоста.

– Уговорил. И хватит о проэмперадорах!

– Прымпердорах. Ты не вылечишься, пока не научишься их правильно называть!

– Да не хочу я их никак называть, я и слышать-то про них не хочу.

– Ты не слушаешь, ты о них говоришь, причем о Савиньяке – заметно больше.

– Он меня бесит, вот бесит, и все тут! Как бы объяснить… В бою я его закрою, и при этом так бы и убил! Большой Руди – человек, Ариго – человек, а этот… Леворукий. Он же не видит никого, то есть видит, но как барышник лошадь.

– И ты позволяешь?

– А что я могу?

– В самом деле, – зевнул Марсель. – Мой тебе совет: если не можешь, то и не хоти. Второй способ – выпить на брудершафт, вот мы с Рокэ выпили… Только у тебя не выйдет.

– Мне и не надо!

– Савиньяку тоже. Если я скажу, что тебе на самом деле надо, я скажу пошлость, а пока жив папенька, это нежелательно. Да… Ты же теперь граф, и мы за это не пили.

– Это не повод!

– Повод. Теперь о Давенпортах будут судить по тебе, так что кончай с занудством.

– Мне жаль отца, – невпопад пробормотал Чарльз, отпив показавшегося безвкусным вина. – Мы так и не встретились… Были оба на Мельниковом, знали друг про друга, но ты же понимаешь…

– Что именно?

– Встречаться перед боем – плохая примета.

– Была, – виконт опустил руку под стол и почему-то поморщился. – Вы с отцом поддались суеверию и тем самым доказали его ложность. О, как брякнул, а ведь казалось таким посредственным…

– Что казалось?

– Вино. Теперь перед боем можно встречаться с кем угодно, хуже не будет. Как и лучше. Судьба вообще редкостная дрянь, а уж шарики у нее… Твое графство!

– Спасибо! Ты ведь из Кагеты сейчас?

– И из нее тоже.

– Мне нужны топазы. Золотистые.

– Начни с ювелиров, они, конечно, своего не упустят, но посылать в Кагету за топазами всяко дороже. Разве что съездить самому.

– Что мне там делать?

– Познавать мир. – Виконт вытащил плоскую флягу. – При разбитом сердце очень полезно.

– Кто тебе растрепал?

– Бонифаций.

– Кто?!

– Его высокопреосвященство, но злиться на него даже у тебя не выйдет.

– С тобой говорить, как… – Чарльз хлопнул по столу ладонью. – Мне на нового кардинала начхать, я его сто лет не видел и не собираюсь. Ему кто разболтал? Кто?!

– Дьегаррон, видимо. Или нет… Не все ли равно? – Валме принялся разливать что-то пахнущее полынью. – Это было печально… И здесь оно уместно, я про «это было», но тебе этого не понять! Главное, что осень в Кагете фиолетовая с золотом.

Это было красиво и всегда таким будет,

Так забудь про извивы всяких пакостных судеб…

Она выбрала маршала, а меня выбрала… выбрало много чего. За фиолетовое с золотом! И за дам, которые светят нам издали! Чем дальше, тем ярче.

– Мелхен я не отдам, – под руку что-то попало, и Чарльз его отшвырнул. – Уж не знаю, кто и зачем лезет в мои дела, но хорошо, что ты про нас знаешь… У Мелхен золотые глаза, я должен подарить ей топазы. Лучшие, на это моего наследства хватит!

– Баата не только топазы, он тебе свой лилион подарит. Особенно если Рокэ поспособствует.

– Марсель, мне не нужны подачки! Тем паче из-за Алвы!

– Казар расстроится, он такой ранимый…

– К кошкам! Ты пойми, я ее сперва не разглядел; знал, что с нами генеральша Вейзель с дочерью едет, ну и ладно, не жалко! А потом во дворе, где эти… Альт-Вельдеры свою воду подают, мы почти столкнулись. Мелхен отпрянула к своей мамаше, та понесла какую-то дичь про марагов, а для меня мир перевернулся.

– Не для тебя одного. Ариго на том же дворе влюбился и уже женился. Надо, кстати, за него выпить!

Это было правильно, и Чарльз от души хлебнул полынной касеры. Счастье Ариго обнадеживало, ведь оно тоже началось в Альт-Вельдере, только генерал утонул в серебре, а капитан – в золоте.

– Ты должен ее увидеть, – потребовал Давенпорт. – Мелхен просто чудо, а как она умеет слушать… не просто слушать, запоминать! Даже про то, как Савиньяк с Хайнрихом сговаривались, хотя тут и подружка могла добавить, дочка нашего Свина. Вот уж кого придушить тянет… и ведь когда молчит, красотка, но как рот откроет! Уж лучше папаша!

– Молодой Фельсенбург с тобой не согласится. И я не соглашусь. – Валме опять глянул под стол и улыбнулся. – Спит… Девица Арамона, если пожелает, станет дриксенской герцогиней.

– Да хоть гайифской, лишь бы поскорей! Это же змеюка в голубиных перьях, и еще кот…

– Да, собака лучше, – твердо сказал Марсель. – Не выпить ли нам за Готти и в его лице за тех, кто никогда не цапнет зря?

– Я готов, – согласился Чарльз, – а потом ты пожелаешь мне счастья!

– Теоретически, – Валме поставил приподнятый было стакан. – Пить за твое счастье я буду готов, когда увижу Мелхен.

– Я знаю, что говорю.

– Я тоже. Допустим, Мелхен – это твое счастье, но вот подходишь ли ей ты? Сам посуди, рядом с девушкой генеральша Вейзель, подруга и кот. Мелхен их любит, а ты терпеть не можешь. Их трое, ты – один и говоришь с любимой не о розах, а о Савиньяке с Хайнрихом. А она вообще не говорит, а слушает. Это очень похоже на вежливость…

– Я тоже этого боялся, но ей не скучно, уж это-то я понять способен!

– Чтобы и я понял, мне нужно припасть к источнику.

– Чего?

– Расскажи мне то же, что и девице, и я тебе скажу, есть ли у тебя шанс или лучше начинать глядеть по сторонам. В Старой Придде должна быть уйма невест, в том числе и хороших.

– Мне нужна Мелхен!

– Это я уже понял. Рассказывай про Хайнриха.

– Вообще-то я рассказывал про весь наш рейд от Ор-Гаролис до Бергмарк. Мне придется много говорить.

– А мы никуда не спешим. – Валме положил рядом с первой флягой вторую. – Я не собираюсь будить дядюшку Маркуса.

– Фарнэби поздно ложится. – Чарльз вытащил полагающиеся ему, как адъютанту, часы, вгляделся и кивнул. – Мы можем еще с часок просидеть, и ты все равно успеешь.

– Не хочу. Если Маркус не будет спать, мне придется с ним говорить, а меня как-то не тянет. Часа в четыре он ляжет, тогда-то я и нагряну.

В этом была своя логика, Давенпорт засмеялся и вновь отхлебнул пахнущего степным дымом пойла. Оказывается, все это время он хотел выпить с кем-то, кто в состоянии понять… Марсель появился удивительно кстати, а ведь при виде Ворона капитану захотелось убраться куда-нибудь подальше. В ту же Холту.

Глава 2

Талиг. Старая Придда

1 год К.В. 5-й день Зимних Ветров

1

Утро во всех смыслах подавало надежды, и Арлетта решила по сему поводу обновить «северное» платье фамильных цветов. Камеристка, выказав положенный восторг, была отпущена, и готовая к любым неожиданностям графиня осталась прикидывать, чем обернется очередной кульбит Рокэ, однако сюрприз преподнес Арно. Младший младший не только продрал глаза до полудня, но и заявился к почтенной родительнице. С умилительно серьезной физиономией.

– Мне тебя спрашивать о завтраке, – деловито уточнила Арлетта, – или ты для подобного слишком капитан?

– Ну, мама, – прыснул Арно, с ногами забираясь в кресло, которое отличал и мэтр Инголс. – То есть мы позавтракали с Герардом. Ты ему не поможешь остаться здесь?

– Здесь? – в самом деле удивилась графиня. – Мне казалось, он без ума от армии. Вы собрались переловить всех бесноватых Придды?

– А хорошо бы, – мечтательно протянул сын. – Дядюшка Гектор сказал бы, что я допустил… забыл, как это у дипломатов зовется. Когда брякаешь ерунду, а другие ее увязывают с тем, о чем думают сами, делают умные выводы и садятся в лужу. Только я брякнул нечаянно. Здесь – это не в Старой Придде надолго, а у тебя до нашего отъезда. Принесли письмо от графа Креденьи, он хочет, чтобы Герард жил у него, и вообще собирается сделать нашего рэя своим наследником…

– Можешь не продолжать, – Арлетта погладила меховую оторочку. – На мой взгляд, Креденьи прав. Прежде я бы сравнила его родню с крысами, но минувшим летом некий представитель крысиного рода вызвал во мне симпатию. С другой стороны, сидеть за столом с таким дедом и тем более с такой бабкой… обременительно.

– Вот-вот! Герард сумки собрал, но совсем скис. Мама, я его задержал и велел ждать.

– Молодец. Вас не затруднит отправиться пофехтовать или посмотреть Старый Арсенал… Нет, не выйдет: замок готовят к празднествам, так что отправляйтесь-ка сквозь метель в город. Ты сможешь убедить рэя Кальперадо, что вы ушли раньше, чем доставили письмо, которое я вскрою по близорукости?

– Попробую.

– Как дипломатично.

– Да уволоку я его!

– Теперь совсем другое дело. – Креденьи до глубокого вечера сидит в тессории, значит, письмо на его имя прочтет знаменитая Аглая. – Деньги нужны?

– У меня есть.

– Возьми в бюро пару сотен. У церкви Лысого Рихарда живет мастер Гишфорд, по словам Маркуса, он вполне приличный ювелир. Закажите подарки для Селины и ее подруги, потом где-нибудь перекусите. В общем – прощай, самое малое, до темноты.

– Спасибо, – сын вспорхнул с кресла и вдруг остановился. – Совсем забыл! Я же письмище тебе привез от Сэц-Пуэна. Не удивляйся, это я его заставил написать сперва про фок Варзов, а потом про всё вообще. Бедолага упирался, пришлось наплести, что ты обожаешь подробности и что Валентин тебе пишет целые поэмы… То есть не стихи, а много и образно. Сэц-Пуэн поверил и расстарался; он хотел, чтобы сперва прочел я, но у меня не вышло.

– У меня выйдет. Давай.

Размеры письмища напоминали о Манриках, вернее, о всяческих отчетах, но графиня была слишком обязана одноглазому капитану, чтобы не просмотреть его труд. Узнать о последнем бое фок Варзов тоже не мешало, однако начала Арлетта со спасения Герарда от родни.

Минутку поглядев вслед мальчишкам, любящая мать сосредоточилась и сочинила очаровательное послание к графу Креденьи, которого была бы счастлива угостить хорошим, особенно для северного захолустья, шадди. Графиня сунула послание в футляр с гербами, велела вызвать курьера и развернула творение Сэц-Пуэна, начинавшееся с бурных расшаркиваний.

«Ваше Сиятельство, – волновался бывший комендант Лаик, – я никоим образом не осмелился бы посягнуть на Ваше внимание, но капитан Сэ убедил меня в том, что Вы пожелаете узнать подробности того ужасного и при этом бесценного дня, который маршал Вольфганг фок Варзов вырвал у стремящегося к Доннервальду фок Гетца, однако начать мне придется издалека.

Капитан Сэ настоятельно советовал мне не благодарить Вас, и я ограничусь заверениями в том, что никогда не забуду Вашего благодеяния. Вернуть уверившемуся в своей бесполезности военному возможность сражаться за Отечество значит подарить ему вторую жизнь. Я был даже не счастлив, я просто был, ощущая всею душою, что год пустоты и отчаяния канул в небытие. Кажется, я всем улыбался – солдатам, горожанам, лошадям, даже сидящей на воротах дома, в котором квартировал фок Варзов, галке. Падавшие мне на лицо снежинки, которые я запомнил, доказывают, что было пасмурно, но я помню солнце, хоть и осознаю, что не мог его видеть. Очевидно, завладевающая человеческим существом радость подчиняет себе даже память, но я взялся за перо, чтобы рассказать о маршале…»

2

Алва уже часа три как сидел с Ноймариненом. Прикинув, во сколько регенту пришлось подняться, выспавшийся до предела своих немалых возможностей Марсель глотнул лимонной воды и задумался. Офицер при особе в случае отсутствия особы обязан искать на свою голову особые поручения самостоятельно. Виконт побарабанил пальцами по столу, вспомнил Бруно и, насвистывая, перебрался к зеркалу. Адуанский стиль, которого по ряду причин придерживался наследник Валмонов, подразумевал благородную и при этом слегка варварскую простоту. Марсель перебрал с полдюжины шейных платков, выбрал черный с синим, стянул волосы черной же лентой, провел пальцем по щекам и взглянул в окно, за которым буянила честная северная метель.

– Это было бы скверно, – пробормотал виконт, – будь мы нынче в пути,

Мы могли бы замерзнуть или волка найти…

– Врвм? – удивился из-под стола Котик.

– Извини, – виконт бросил волкодаву последний пряник. – Я был бестактен, волк тебе, а значит и твоим спутникам не страшен, но прогулки не выйдет. Погода.

Пес захрустел сразу скорбно и мужественно, слегка напомнив Баату. Марсель вновь покосился на заоконное безобразие, поменял местами кувшин и блюдо с фруктами, после чего принялся размышлять о съехавшейся в Старую Придду компании. Давенпорт, подвергни его какая-нибудь… герцогиня допросу, припомнил бы разве что собственные стенания, но виконт добыл из откровений приятеля немало любопытного. Досада на Савиньяка и страсть к загадочной Мелхен, судя по всему, прятавшейся от незадачливого кавалера за Селину, в свою очередь, догадавшуюся прикрыться котом, были всего лишь забавны, однако по сторонам влюбленный тоже смотрел, память же у него была адъютантская.

Предпочтительно знать, кто, когда и откуда,

Только так ты поймешь, что затеял паскуда…

Из нехитрых подсчетов следовало, что первые и самые дальние паскуды засобирались на север задолго до появления Алвы. Самозваный командующий Кольцом Эрнани после беседы с Проэмперадором Юга засел в Дораке, но его сынок почти сразу отправился свидетельствовать свою преданность его величеству, читай, Георгии Оллар. С собой Дарзье прихватил оставшуюся без браслета сестру, что вряд ли обрадовало заявившихся месяцем позже Гогенлоэ. У этих, впрочем, были дела поважней ловли женихов для целого выводка невест. Глава семейства мало того что почти потерял должность, еще и со стороной промахнулся. На Манриков ставили многие, это казалось надежным, всяко надежнее Приддов и королевы…

– Дочери обычно ценнее сестер, а Гогенлоэ банальней капусты. – Валме, живо заинтересовав Котика, полез в карман, но сейчас ему требовалась монета. – Если дракон, первым меня будет кушать Маркус.

Золотой подпрыгнул и упал на бледно-зеленый ковер. Решкой вверх, однако виконт на поводу у судьбы не пошел. Порывшись уже в конфетнице и вытащив сливочную тянучку, Марсель бросил находку Котику, перевернул неправильно упавший талл и позвонил. На пороге немедленно и бесшумно возник лакей, показавшийся несколько чрезмерным, хотя на самом деле Марсель просто отвык от мира и прилагающихся к нему породистых слуг.

– Милейший, – с легкой фальшью протянул виконт, – мне нужны шадди и цирюльник.

– Да, господин виконт, – истукан в ливрее поклонился и вышел, даже на Готти не посмотрел.

– Как же скучно вращаться средь бессмысленных рыл, – посетовал господин виконт, – проглядевший собаку от рожденья бескрыл…

– Врряв, – донеслось из-под стола. Котик не возражал, а докладывал о приближении нового лица, и лицо это было изрядно похудевшим Маркусом.

– Малыш, – просиял он, – ты так рано проснулся!

– Разве? – удивился Валме и небрежно коснулся талла. – Я загадал на того, кто войдет в эту комнату первым, не считая прислуги, само собой. Вошли вы, я счастлив, но шадди мне все равно нужен.

– После завтрака, – отрезал Маркус. – Нам есть о чем поговорить, более того, мне есть о чем поговорить с регентом, и желательно сегодня.

– Бедный регент, – Валме слегка прищелкнул пальцами, приглашая Готти перейти к обнюхиванию. Дядя даже не вздрогнул, он вообще оказался отважным. Это надо было додуматься – остаться с Фердинандом, причем бесплатно и почти до конца!

3

«…я точно запомнил мгновенье, когда захотел стать артиллеристом. Батарея отбила очередную атаку, третью или четвертую, бергерский капитан, его убило через четверть часа, доложил, что, несмотря на холодный ветер, орудия опасно нагрелись. Маршал кивнул и отдал приказ для увеличения частоты выстрелов заряжать, не баня стволов. Капитан пытался возражать, фок Варзов его оборвал, бросив, что не намерен беречь пушки для дриксов. Пусть рвутся, но сперва из них следует выжать все и более. Офицер отдал честь, он все понял, мы все понимали.

Бергер убежал, и стало неимоверно тихо. Отчего-то я вспомнил, что в книгах, которые я начал читать в Лаик, в подобные минуты очень много говорят, однако маршал молчал, молчали все – фок Дахе, племянник маршала полковник Гельбраузе и двое пожилых ординарцев. Фок Варзов смотрел на флаг корпуса, который мы могли видеть, хотя прорваться к нему вышло бы разве что у кирасир; впрочем, прорываться никто не собирался, а ведь такая возможность полчаса назад у нас имелась.

Батарею тогда еще не отсекли, ее успевали вывезти, однако несколько часов до темноты были важнее и пушек, и артиллеристов, и всего корпуса. Не буду лгать, тогда я об этом не думал, кажется, я не думал вообще. Пороховой дым медленно, очень медленно рассеивался, он был удивительно бел, много белее снега, казалось, с небес сорвали облако и бросили нам в лицо – странное чувство… Потом впереди завыла труба. Я не успел заучить сигналы дриксенской Горной армии, но он мог означать одно – конец передышки…»

– Сударыня, – камеристка держалась с должной невозмутимостью, но что-то в ее голосе было не таким, как обычно. – Вас желает видеть супруга графа Креденьи. Она, как вы и распорядились на ее счет, в приватной гостиной.

– А свита? – Аглая Кредон нипочем не явится к графине Савиньяк без эскорта.

– Госпожа оставила свиту в приемной.

– Спасибо. – «Супруга графа Креденьи»… В Фарне подбирать слова умеют не только хозяева. – Какие на ней цвета?

– Госпожа сочла уместным надеть розовое двух близких оттенков.

Луиза Арамона, описывая маменьку, не преувеличивала, хотя глупость и ум порой приходят к одному решению, и поди разбери, кто его принял. Цвета Креденьи напоминали бы о происхождении новоявленной графини, а девический розовый – всего лишь о том, что годы ей не указ.

– Распорядитесь о шадди, и пусть Гастон подберет что-нибудь… подходящее для супруги графа Креденьи.

– Да, сударыня.

Окажись поблизости кто-то азартный, впору было бы заключить пари, угодит ли повелитель буфета столь примечательной гостье. Теща выходца за неделю с небольшим раздразнила чуть ли не всех обретающихся в Старой Придде дам, Арлетта полагала это удачным.

Женщина перевернула небольшие песочные часы, убрала оказавшееся истинным бриллиантом «письмище» и набросила темно-красную шаль с оленями. Знакомство с Герардовой бабкой началось со свиты, которую вышедшая из дверцы для слуг графиня застала врасплох. Вскочивший зверинец впечатлял. Аглая прихватила с собой четверку уродливых компаньонок, обвешанную мешочками и футлярчиками щекастую камеристку и завитого юношу без шпаги, видимо, секретаря. Сама Аглая записала бы разодетого молодого человека в любовники, однако Луиза полагала мать падкой не на красотунов, а на почести. Слегка щурясь, графиня отмахнулась от затрепыхавшейся компании и самолично распахнула дверь.

С порога госпожу Креденьи можно было спутать с дочерью собственной дочери, вблизи все становилось на свои места, хотя, пожертвуй усыхающий анемон рюшами и локонами, время не казалось бы столь всесильным.

– Дра-агая, – Аглая томно протянула лапки в девичьих кружевах. – Я так рада вас видеть. Тем более здесь…

– Увы, – подмастила мать Проэмперадора, – Старая Придда несколько провинциальна.

– О… Ужа-а-асно! Вы написали моему супругу, но он так за-анят.

– Должность тессория довольно-таки хлопотна.

– Ужа-а-асно, но садитесь же, дра-агая.

Сесть в собственном доме, пусть и временном, графине Савиньяк еще не предлагали, это было восхитительно.

– Сейчас подадут десерты, – улыбнулась Арлетта. – Надеюсь, они вам понравятся.

– Если они не подойдут, я та-ак и скажу. Мы этой зимой три ра-аза меняли повара.

– Воровство или бездарность?

– Мой супруг тессорий не потерпе-ел бы воровства. Глупость, скверные мане-еры, и они так уж-жасно варили шадди.

– Вы любите шадди?

– Обож-жаю, но пью его один раз в неделю и обяза-ательно до полудня.

Розовая Аглая не врала. Можно подделать многое, но не истинную любовь к морисскому ореху. Пока графиня Креденьи смаковала напиток, она казалась почти милой старушкой, которую злые люди вырядили в кукольное платьице.

– Ваша дочь не упоминала о том, что мы сходимся в своих пристрастиях, – заметила Арлетта и услышала, что граф и супруг полагает дивный напиток опасным. Смертельно.

– Для мужчин, – понизила голос Арлетта, стараясь произнести ужа-асное и при этом волнующее слово с должным придыханием. – Мужчины часто страдают сердечными хворями.

– Мой супруг здоров, – заверила графиня Креденьи и перешла на дам, что, злоупотребляя шадди, портят себе цвет лица и волосы.

– Я знаю, – весело откликнулась Арлетта, – я груба и неженственна, но в моем возрасте это можно позволить. Собственно говоря, я могла себе это позволить и в молодости.

Аглая хихикнула и поправила кружавчики, после чего принялась, не скрываясь, изучать туалет хозяйки. Не лишенная едкости эпиграмма о впущенной во дворец обезьянке в бантиках веселила Старую Придду третий день, только обезьянка, добившаяся невозможного, полной дурой быть не может, а замашки… Свой смысл есть и в них. Если тебе нипочем не стать своей, оставайся чужой. Если тебе шипят в спину, начинай лаять. Чем громче и визгливей, тем лучше! Девочку в окошке без Рамиро и Франциска затопчут, графиня Креденьи вывернется и цапнет. Больно и почти наверняка – ядовито.

– Те-емное ста-арит, – снизошла до совета разглядевшая, наконец, хозяйку гостья. – И тяже-елое.

– Зачем… матери маршалов молодиться? – Упомянуть о вдовстве было бы уместней, но не разменивать же главное в своей жизни на придворные дрязги? – Кстати! Маршал Лэкдеми очень высокого мнения о внуке графа Креденьи.

– И ре-егент герцог Алва, – голубенькие глазки мечтательно закатились. – Ах, я ему та-ак обязана… Вы знаете, регент в Октавианскую ночь меня спас от злодеев… У нас были га-адкие соседи, особенно один. Мерзавец был булочником, регент его вздернул на собственном крыльце, это было уж-жасно, но так справедливо! Я сочла своим долгом посмотреть… на торжество добродетели. Мне стало дурно, но у меня были фельпские соли… Я вы-ыдержала.

Луиза упоминала, что мать целый день бегала смотреть на повешенного, не забывая объяснять всем встречным, что злодей наказан лично Вороном за покушение на Аглаю Кредон. Арлетта убрала с уж-жасно старящего ее бархата пушинку и глубокомысленно свела брови.

– Нигде, – вздохнула графиня, – нигде нельзя чувствовать себя в безопасности… Мы не знаем, не можем знать, что на душе у тех, кого мы не замечаем. У всех этих булочников, поваров, дворецких! Однажды мы с вашей… госпожой Арамона стали свидетелями омерзительной сцены. Дворецкий маркиза Фарнэби имел отличные рекомендации, тем не менее он сошел с ума и напал на юную девицу, а незадолго до того я столкнулась с обезумевшим ментором… С тех пор я не выхожу без должной охраны. Не спорю, хороший секретарь полезен, но пара торских ветеранов жизненно необходима.

– Вы так пола-агаете? – протянула живо заинтересовавшаяся красотка, и Арлетта молитвенно сжала руки.

– Это может спасти счастье тех, кто вас любит.

– Коне-ечно… Граф Креденьи был бы безуте-ешен.

– Не только он, – окончательно не выдержала графиня Савиньяк. – Мир без вас утратит часть красок. Он станет менее розовым.

– Пра-а-авда? – чистенький мизинчик коснулся нарумяненной щечки. – Вы так инте-ересно говорите.

– Я – урожденная Рафиано.

– Граф Креденьи зна-ает вашего брата… Мой супруг не сомневается в ва-ашей добродетели и никогда не верил в эти уж-жасные слухи про графа Валмона.

– Ваш супруг мудр.

– О, – супруга Креденьи опустила глазки, – о…

– Он не верит сплетням, но лучше не давать сплетникам лишнего повода. Порой это невозможно, когда дело идет о… Надеюсь, вы меня понимаете?

– Дра-агая…

– Я не сомневаюсь в вашей прозорливости. Мой сын маршал Лэкдеми пишет, что граф Креденьи хочет сделать своим наследником своего внука Герарда.

– Рея Кальпирадо, – жеманно поправила бабушка. – Регент герцог Алва сделал Герарда реем, они встретились в моем доме, и регент был так любе-езен.

– О, Рокэ с дамами сама любезность! Но юный Герард в самом деле отличный офицер. Открою вам секрет, рэй Кальперадо оказал моему сыну огромную услугу. Ваш супруг может гордиться таким внуком, но, насколько я помню, у графа Креденьи есть младший брат, который сейчас является наследником.

– Приживальщик, – припечатала Аглая, – и подкаблучник. Я про его козу такое могу…

– Самое малое, она лишена такта.

– Са-авершенно, – опомнилась графиня-тесемочница. – Ну просто са-авершенно.

– С этой дамы станется распустить сплетню о том, что Герард влияет на графа Креденьи, чтобы прибрать к рукам его состояние. Будет лучше, если рэй Кальперадо останется со своими товарищами – герцогом Приддом и моим младшим сыном и как можно меньше будет встречаться с дедом и вами. Это выбьет сплетников из седла.

– Вы так пола-агаете?

– О! Я знаю цену слухам.

– Я в них никогда не верила… И граф Креденьи…

– Я перед вами в долгу…

– Дра-агая…

– А перед госпожой Арамона и ее дочерью в долгу весь Талиг. Они очень рисковали, выполняя личную просьбу регента. Понимаете, герцог не мог так просто уехать, когда… когда… Надеюсь, вы меня понимаете?

– Ах… Мне говорили, Катарина Ариго походила на меня…

– Как сказать. Ее величеству приходилось носить тяжелые платья. – Которые делали ее хрупкой девочкой. – Королева не вправе позволить себе вольностей в одежде.

– О… В одежде, – Аглая тоненько хихикнула и прикрыла губки платочком. – Регент и герцог просил Луизу позаботиться о… вы ведь понимаете?

– Мне кажется, да. Не сомневаюсь, верность Луизы и Селины будет оценена. Я знаю, вас шокировало согласие госпожи Арамона стать дуэньей. Поверьте, если бы она могла открыть вам тайну, она бы ее открыла.

– Дра-агая, я знала все с самого начала! Я вижу людей насквозь, конечно, я молча-ала…

– Но разве не вы давали советы относительно туалетов Селины? В голубом она упоительно хороша.

– Да, недурна, но ей надо испра-авлять манеры. Селина слишком провинциальна, чтобы находиться в нашем доме. Луиза тоже опростилась… Она зл… Она-а страдает, что совсем не похожа на меня, но лучше выглядеть можно всегда. Я ей даю на-алежащие советы, но это ее ужасное упря-а-мство, эти манеры…

– Бедняжка была несчастлива в браке, но при этом ничем себя не запятнала. Более того, она, несмотря на… дурное поведение супруга, сохранила семью. Вы, полагаю, слышали о несчастливом замужестве старшей дочери герцога Ноймаринен? Она не смогла стерпеть того, что Луиза переносила с истинно олларианской кротостью.

– Лу не шлюха, – засвидетельствовала розовая добродетель, – она никогда бы не повела… Супруг нам дается свыше, его надо чтить и…

– Учить добру, – подсказала Арлетта, – как завещал святой Павсаний.

– Ах, как вы пра-авы! Я как раз хотела напомнить эту проповедь. Лу пришлось тяжеленько, с ее ног… внешностью, но она терпела…

– И ее терпенье было гордым.

– Как вы все па-анимаете!

– Не забывайте, я путешествовала с госпожой Арамона. И я, как мать военных, имею некоторое представление о капитане Арамона.

– Похотливый скот! Мужлан!

– Мне очень жаль Луизу, – тихо и в самом деле искренне сказала Арлетта. – Ее молодость, ее надежды…

– Да ни на что она не надеялась, куда ей! С такой ро… Луиза удалась в господина Креденьи, он ей и добыл жениха. Не лучшего, я так прямо и сказала.

Пора было смущаться, Арлетта смутилась и сменила тему.

– Вы не встречали маркграфа Бергмарк? – быстро, пожалуй, даже торопливо, спросила она.

– Откуда? Он же сейчас сюда ни за что не поедет! Тут же эта фи…

– Урфрида, – шелковым голосом перебила графиня Савиньяк. – Урожденная герцогиня Ноймаринен предпочла вернуться к родителям, и я ей очень сочувствую. Конечно, ее появление расстроит тех матерей, у кого дочери на выданье.

– Х-ха, – почти тявкнула собеседница. – Гогенлоэ.

– Простите, не при слугах!

– Дра-агая.

Фарнский кудесник прислал лимонное желе, посыпанные корицей заварные пирожные, печеные яблоки под взбитыми сливками, мед, орехи и три вида сыра. Он принял в расчет локоны и кружева и позорно проиграл – гостья пристроилась к сыру. Графиня Креденьи хватала насаженные на серебряные шпажки кусочки и, отставив пальчик, отправляла в ротик, не забывая поносить Гогенлоэ, которых ненавидела даже сильнее, чем булочника-лигиста. Еще бы, ведь того уже повесили, а гнусные родственники имели наглость жить, претендовать на наследство и при этом воротить от Аглаи свои острые носы.

– В армии служат не самые утонченные люди, – улыбнулась Арлетта, – а я провела жизнь среди военных. Они полагают, что некоторые носы созданы, чтобы клевать, прошу прощения, конские яблоки.

– Уж-жасно, – просияла Аглая и понеслась дальше. Дра-агая графиня Савиньяк узнала, что бывший геренций лезет из кожи вон, чтобы удержать должность, и Рудольф принял его сторону. Гогенлоэ воспрял, но возвращение и победы принятого в доме Аглаи Кредон регента выбили старого урода из колеи. Сперва в споре за наследство Креденьи геренций поддерживал зятя, а теперь виляет и юлит. Кроме того, он хочет получить опекунство над внучками, которых забрал из Бергмарк якобы из жалости. Только на самом деле внучки ему нужны, чтобы подгрести под себя хотя бы часть состояния Манриков, благо прибрать к рукам нажитое бывшим тессорием охотников хватает. И самый шустрый – наследник Дораков: прискакал сперва в Ноймар, а потом в Старую Придду, да еще и сестрицу притащил, а та, между прочим, ведет себя непристойно.

– Девушку, – плеснула маслица в огонь Арлетта, – наверняка расстроил возвращенный браслет. Расторгнутая помолвка – это всегда огорчительно.

– То ли дело от мужа отделаться!

– Я все же не советую вам обсуждать герцогиню Урфриду при посторонних.

– Дра-агая, вам я доверяю! Но мне пора-а…

Аглая Кредон чмокнула Арлетту в щеку и выпорхнула лягушечкой, возомнившей себя морискиллой. Прелестная тема, особенно если вспомнить ядовитых дигадских пучеглазок. Арлетта отщипнула пару виноградин и перебралась к столику, на котором утром «забыла» письмо Урфриды с предостережениями против дам Арамона. Оно лежало так же, как и прежде, но спрятанная меж страниц соринка исчезла: розовая лягушечка узнала то, что следовало.

Глава 3

Талиг. Старая Придда

1 год К.В. 6-й день Зимних Ветров

1

Размеренный торжественный стук напомнил о подзабытых дворцовых мерзостях, но в Старой Придде не убивали, не хватали и не оговаривали. Личный секретарь герцогини Ноймаринен, почтенный крючконосый ноймар, всего лишь передал приглашение своей госпожи, на что Робер растерянно кивнул и, подавив желание удрать если не к Ворону, то к Валме, позволил препроводить себя к матери Эрвина.

Герцогиня, приятная немолодая дама в золотисто-коричневом платье, низала бисер в полном одиночестве. Отчего-то это удивило, как и не по-северному хлипкий круглый столик, на котором красовались желтые яблоки и орехи.

– Спасибо, Хофф, – хозяйка аккуратно убрала свою работу в костяную шкатулку, – до вечерней диктовки вы свободны. Надеюсь, герцог, вас хорошо устроили?

– Да, сударыня, – честно подтвердил Эпинэ, – благодарю вас.

– Моей заслуги в этом нет, нам с мужем сообщили о гостях лишь утром. – Женщина медленно опустила резную крышку и поднялась. Она мало напоминала царственную красавицу с загубленного Савиньяком портрета и еще меньше – хмурую тучную старуху, из-за которой Ро удостоился чудовищной нахлобучки. Мало общего было у нее и с братом, впрочем, Фердинанда Оллара Робер особо не разглядывал.

– Как же ты похож на Мориса! – герцогиня красноречиво протянула руку, и Робер поднес ее к губам. – Простите, герцог, воспоминания… Я рада вас видеть, и вдвойне рада, что вы во всех смыслах вернулись домой.

– Так получилось.

– Да, так получилось… Нам с вами придется не слишком просто, хорошо, что вы это понимаете.

– Признаться, – вспомнил уроки мэтра Инголса Иноходец, – не слишком.

– Знакомиться надо прежде, чем станет неловко, но в нашем случае это невозможно. Остается неловкость преодолеть, и делать это лучше без свидетелей, даже самых дружелюбных, но садитесь же!

– Благодарю.

Казавшийся в сравнении со столиком несокрушимым стул легонько скрипнул. Будто поприветствовал.

– Вам удобно?

– Да, конечно.

– У Арлины… графини Савиньяк ладить с людьми получается лучше, чем у меня. Кровь Рафиано – это кровь Рафиано.

– Графиня Савиньяк дружила с моей матерью.

– Я тоже. Пока у меня была такая возможность… Увы, герцогиня Ноймаринен не могла писать в Старую Эпинэ, по крайней мере при жизни старого герцога.

– Моя мать это понимала. – Жозина раз за разом писала тем, кого считала друзьями, а тетка Маран воровала письма. Молчащая пустота казалась приговором, пока не нагрянула Арлетта Савиньяк…

– Бедная Жозефина! Не представляю, как она вообще жила все эти годы. Ваш дед был удивительно мужественным и верным, но мужчина, тем более сильный и непримиримый, – дурной утешитель. Если бы только кто-то из вас… я о сыновьях, успел жениться.

– Это зависело от деда.

– Но теперь все зависит от герцога Эпинэ. Молодого герцога. Не сомневаюсь, твоя мать хотела бы именно этого.

– Она успела мне сказать о женитьбе и о том, что я должен… договориться с властями.

– Второе ты уже сделал… Рудольф… Мой супруг был удивлен, а я – нисколько, затея с Раканами с самого начала дурно пахла. Нет, сама мысль о том, что величие Талига кроется в памяти о лучших временах, верна, но беглецы слишком быстро становятся чужаками и пособниками врагов. Тебе повезло, ты вернулся вовремя.

– Я опоздал. – Опоздал объясниться если не с Вороном, то с Арлеттой, спасти мать, остановить рванувших к обрыву дурней. Сколько бы уцелело, начни он думать годом раньше? Удо с Рихардом точно. Карваль, Жильбер…

– Успей ты к деду, – задумчиво произнесла герцогиня, – ты бы не допустил даже мысли о примирении. Анри-Гийомом нельзя не восхищаться, но он побежден и мертв, а мы живы. Талиг – это мы, Робер. Разные, не понимающие друг друга, порой не желающие понимать, тем не менее юг и север обязаны объясняться и объясниться. Вам с Эрви удалось стать друзьями, что обнадеживает, но, с другой стороны, эта твоя ссора с молодым Дораком… Вы же не просто южане, вы – почти земляки!

– Мы не ссорились.

– Разве?

– Виконт Дарзье хотел нас арестовать, меня и Мевена. Валме не позволил.

– Понимаю. Теперь ты ему благодарен.

– Так и есть, – не стал вдаваться в подробности Робер. Как оказалось, зря, потому что герцогиня принялась его мирить, вернее, примирять еще и с Валмонами.

– Они непохожи на нас и никогда не будут похожи, – объясняла хорошая чужая женщина, перед которой отчего-то становилось все более неловко. – Граф Бертрам блюдет собственные интересы и не способен говорить прямо, но он принес и еще принесет Талигу немало пользы. Валмоны никоим образом не друзья, но они, мой супруг в этом не сомневается, ценные союзники, тем более глава фамилии исключительно предан графине Савиньяк.

– Я не имел в виду ничего дурного, – торопливо объяснил Эпинэ. – Проэмперадору Юга я очень обязан, а… виконт Валме привел к Кольцу кэналлийцев и этим спас нас всех.

– Можешь не продолжать, – невесело улыбнулась собеседница. – Семейное благородство вынуждает тебя испытывать благодарность, и оно же отвращает тебя от людей, которые, оказавшись рядом с бедой, выжидают и смакуют сыры. Валмон мог остановить Колиньяра, но самоустранился, впрочем, так поступили и другие. Мы с супругом, увы, не исключение.

– Герцог Ноймаринен защищал перевалы.

– Валмон свои перевалы защищает всегда. Робер, я ведь могу так тебя называть хотя бы в память родителей? И я могу говорить тебе «ты», хотя я же это уже говорю! Сама не заметила, как начала… Ты не в претензии?

– Разумеется, сударыня.

– Мы станем друзьями, но сперва я должна принести извинения за всех, кто не вмешался, когда Старую Эпинэ толкали к восстанию. Не важно, что за этим стояло – выгода, нежелание, расстояния, куриная слепота… Вас у Жозефины было четверо, теперь остался лишь ты. Последний из Эпинэ, вообще последний. Ты обязан выжить и вырастить хотя бы одного сына, хотя что это я? Арлина наверняка тебе об этом не раз говорила!

– Да, сударыня. – Зачем он врет? Арлетта ничего не говорила, вернее, говорила другое. О том, что нельзя решать за женщин и шарахаться от любви. Говорила о любви и сестра, именно о любви, а не о семейном долге.

– Тебе неприятно это слышать? Я знаю, недавно ты был сильно увлечен.

– Сударыня, я бы не хотел…

– Разумеется, но женщин из дома Ноймаринен учат лечить раны, а значит, когда без этого не обойтись, причинять боль. Сейчас ты думаешь о своей потере, а должен думать о последнем материнском желании, о долге перед всеми погибшими, о Талиге, в конце концов! Я слышала, твоя покойная возлюбленная была не только красива, но и порядочна, и разумна. Она бы сказала то же, что и мы с Арлиной… Мне следовало бы запастись вином, только скоро обед, и Рудольф не преминет подать вашу вечную касеру.

– Спасибо, сударыня, я прекрасно обхожусь без вина.

– Похвально, но порой оно рушит преграды, а я хочу, чтобы мы стали друзьями. Что такое?

– Мама, прости. – Раздавшийся за спиной женский голос был негромким и мелодичным. – Я думала, ты одна, я сейчас уйду.

– Ну нет! – Георгия улыбнулась. – Войди и поздоровайся с кузеном Катарины, ты должна его немного помнить. Моя старшая дочь Урфрида. Недавно тоже осталась одна, и тоже не по своей вине.

– Сударыня, – Робер с готовностью вскочил, прерывая малопонятный невеселый разговор. – Примите мои соболезнования.

– Вы неверно поняли маму, – довольно красивая дама в багряном атласе чуть заметно улыбнулась. – Мне следует приносить поздравления, но с толикой скорби. Как генералу, выигравшему битву с серьезными потерями, однако мы в неравном положении. Я о вас слышала много и хорошо, а вы в лучшем случае помните, что я существую.

– Сударыня…

– Фрида… Урфрида знает, что говорит. Вы ее встречали, если встречали, в том возрасте, когда молодые люди заглядываются на зрелых красавиц.

– Я не заглядывался, – запротестовал Эпинэ, понял, что ляпнул неописуемую чушь и быстро пояснил: – В юности меня привлекали лишь лошади и война.

– Такое соперничество не унижает, – улыбка Урфриды стала чуть заметнее. – Женщины севера признают за мужчинами право на войну и на то, что для нее требуется. Вы ведь друг Эрвина?

– Да, – подтвердил Иноходец, пытаясь понять, что же в этой Урфриде кажется знакомым. До боли, до непонятного и неистового желания вскочить и выбежать вон.

2

На аудиенцию Жермон явился вовремя, но у Рудольфа все еще был Алва. Ариго выслушал адъютантов и попросил бумагу и перо, однако написать Ирэне не удалось. Ожил колокольчик, хромой капитан исчез за дверью и тут же вышел, сообщив, что генерала Ариго просят войти.

– Ну, здравствуй, – Рудольф был на полпути между окном и дверью. – Удивил так удивил, но ничего не скажу – молодчина!

– Я? – растерялся Жермон. – Боем командовал Эмиль, я только…

– Женился, – подсказал от стола Ворон. – Герцог удивлен именно этим. Маршальство он воспринял с полным пониманием.

– Именно, – фыркнул Ноймаринен. – Счастлив?

– Неимоверно, – опять вмешался Алва и поднялся. – Мне хочется пристойного шадди, а единственное место, где его можно получить, это ставка графини Савиньяк.

– Фарнэби тоже здесь. С поварами и брадобреями.

– Шадди не только морисский орех с водой, но и разговор. Ариго!

– Да?

– Засвидетельствуйте мое почтение дамам, от которых я сбегаю.

– И Леоне? – добродушно усмехнулся Рудольф, поворачивая к окну.

– Леоне не надо. Кэналлийский я вспомню завтра.

Регент Талига толкнул явно пустую кружку из-под глинтвейна к упрятанному под грелкой-гусыней кувшину и быстро вышел. Стукнула дверь, закачался шнур звонка.

– Будто приснился. – Ноймаринен задумчиво потер спину. – Не хотелось бы просыпаться, уж больно сон хорош. Так счастлив ты или нет? Изволь сам сказать.

В ответ Жермон лишь блаженно улыбнулся. Задремавшее на время сражения и отступившее у гроба Вольфганга счастье расправило сразу и крылья, и хвост; умей Ариго петь, он бы запел. О серебряных глазах и прячущем сокровище омуте.

– Вот и отлично! – Рудольф все прекрасно понял. – Должно же кому-то и в любви везти, а тебе жизнь неплохо так задолжала, пора и отдавать. Жаль, с перевязью Алва поторопился, лучше бы ее при всех на тебя король надел.

– Король? – не понял новоявленный маршал. – Как? Откуда?

– Из Ноймара. Никуда не денешься, Талигом правит малыш, которого пасти и пасти. И еще больше никуда не денешься, его надо показывать подданным. День рождения короля – неплохой повод для первого после заварухи большого приема, но главное – возвращение Рокэ, а то особо недоверчивые про него чего только не навыдумывали. Вы ведь прежде почти не сталкивались?

– Нет, – начал Жермон и понял, что ведет себя как чужой, и Рудольф это вот-вот заметит. Пить не хотелось, но Ариго быстро взял с подноса чистую кружку. – Я и Савиньяков с юности не встречал.

Беловолосые мальчишки выросли в маршалов и вернулись в жизнь торского генерала чем-то очень важным, особенно Лионель. Как он сумел понять? «Желаю вам счастья, графиня, причем немедленно»… Кольцо с фамильным рубином исчезает в воде, маршал продолжает говорить о старых бедах, и те разжимают когти.

«Я уже пожелал графине счастья, что равноценно разрешению на брак. Ближайшего епископа я, само собой, уведомлю, и да минует вас Шар Судеб, должен же он кого-то миновать!» Разумеется, Савиньяк сам повел корпус на Заля не ради них с Ирэной, но Жермон не сомневался: Лионель, уходя, вспомнил и об этом… Маршал вернется с победой, никаких сомнений в этом нет и быть не может, но беды в самом деле лучше жечь, как это по осени делают мараги.

– …родственник-то тебе как? Я про Эпинэ.

– Мы поладили, – с трудом вырвался из навязчивых грез Ариго. – Наверное, из-за сражения, там не до выяснений было.

А ведь останься командующий в строю, они бы с Робером неделями кружили друг вокруг друга, не представляя, о чем можно говорить, а о чем – нет. Спасибо бесноватым, потеснившим и Ирэну с ее первой любовью, и королеву, которая стала Эпинэ настоящей сестрой.

– Вот бы мне тоже поладить, – Рудольф потер поясницу. – Хоть ты на семейном обеде посидишь, раз уж Рокэ удрал.

– Спасибо.

– Не за что благодарить! Мы, чтоб ты уразумел, теперь не просто маршалы, старый да пара молодых. Мы – августейшая фамилия, и быть нам таковой еще лет двадцать, не меньше. Я так и помру, а вы, может, еще и освободитесь. Перевязью Рокэ тебя уже осчастливил, но ты еще и член регентского совета. Как брат Катарины.

– Но ведь моя… мать…

– Это ты знаешь, причем зря. Когда на башке плешь, надевают шляпу. Когда страна дыбом, изображают, что все прекрасно. У нас есть законный король, наследный принц и пара принцесс, но детям нужна взрослая родня. Сильная и дружная. Так вышло, что Карл с сестрами у нас, а Октавий на юге, где и останется. Чтобы не исполнить последнюю волю матери, любой, надо быть либо подонком, либо регентом. Спасибо, нас с Алвой участь подонков миновала: Талиг слишком многим обязан королеве, чтобы нарушать ее последнюю волю. Катарина оставила сына на Эпинэ, в котором, судя по всему, нашла брата, значит, и нам придется разглядеть в Иноходце родню. Эрвину это удалось, а тебе?

– Кажется, да. – Но что будет, когда Ирэна все же встретит свою первую любовь? Ничего, или прошлое попробует взять свое? – Робер вам понравится… Моя… жена считает, что мы похожи.

– Немудрено, вы же кузены, причем без подделки! Ладно, давай выпьем для храбрости и пойдем обедать. Георгия взялась объяснить Эпинэ, что здесь его не съедят, будем надеяться, у нее получилось.

3

Больше всего Роберу не хватало Валме. С виконтом за плечом или хотя бы с Готти под столом он чувствовал бы себя уверенней. Хозяйкам тоже было непросто, особенно Урфриде, которая отчего-то не уходила. Молодая русоволосая дама в жемчугах смотрела то на нетронутое яблоко, то на серебряный ножик, иногда поднимая равнодушные серо-зеленые глаза. Иноходец не знал, как она осталась одна, но потеря всегда потеря.

– Я выросла на севере, – рука без браслета тронула ножик, – но так и не привыкла к метелям. Когда вместо земли и неба серая муть, становится страшно, особенно если смотреть из окна.

Георгия промолчала, комнату заполонила неприятная тишина, потом тоненько звякнуло, встречаясь со стеклом, серебро.

– Мне приходилось пережидать торские метели, – не выдержал молчания Эпинэ. – Это не так уж и трудно.

– Мужчинам на войне не страшно, это мы боимся, – задумчиво произнесла герцогиня. – Когда счастливы, боимся за свое счастье; когда счастье уходит, мы принимаемся бояться будущего или прошлого.

– Прошлое исчезает, – Урфрида все же взяла яблоко, – не сразу, но исчезает. Иногда это хорошо, чаще – больно… Мне не нравится забывать, а вам, герцог?

– У меня забывать не получается, но впереди всегда что-то есть, в том числе и хорошее.

– Вам сейчас трудно? – сестра Эрвина поднялась. – Трудно и непонятно? Мама, извинись перед герцогом за меня. Обед уже совсем скоро, я должна поправить прическу.

Она исчезла так же неожиданно, как и появилась, оставив нетронутое яблоко и смешанное с облегчением недоумение. Герцогиня устало вздохнула.

– Возвращайся ты в армию, я бы ничего не сказала, но завтра вам с Урфридой сперва придется сопровождать Октавию, а потом идти четвертой парой в Кальтарине.

– Не надо, – растерялся Иноходец, – то есть… Я не готов, и тут столько… достойных. Алва… Валме…

– Алва, как регент, пойдет в первой паре с хозяйкой, то есть со мной, Рудольф составит пару графине Савиньяк, третьими будут дядя короля по матери граф Ариго с моей невесткой. Ты, как опекун принца Октавия и кузен покойной королевы, – четвертый, тебе требуется дама, а Фрида – кузина Карла. Более близких родичей у детей Катарины Ариго нет, собственно говоря, их вообще нет.

– А… Я забыл фигуры, может быть, Придд? Он помнит все, и он теперь тоже родственник. Через Ирэну, то есть графиню Ариго.

– Фигуры ты вспомнишь, тело всё запоминает раз и навсегда, особенно в детстве. Степень близости герцога Придда к Олларам несопоставима с вашей, причем во всех смыслах. Этикет жестче устава, тот порой удается отбросить.

– Понимаю, – ненавистное слово как нельзя лучше отражало мерзкое положение. – Я попробую.

– Урфрида – хорошая партнерша, она сумеет тебе помочь, а вот передо мной стоит отвратительный выбор. Предоставить действовать сплетницам, попросить о помощи Арлину или же рассказать самой.

– Сударыня, поверьте, я ничего, то есть ни о чем не…

– Завтра тебе всяко придется бродить по залам. Тебя будут останавливать, заговаривать, приглашать, кто-то неминуемо расскажет и о скандале в нашем семействе.

– Я не люблю сплетен.

– Ты не любишь, но другие без них не могут жить. Если ты не станешь слушать, решат, что ты знаешь что-то непристойное, так что лучше тебе в самом деле знать. Все очень просто. Моя дочь оставила мужа, который предпочел ей любовницу. Урфрида терпела столько, сколько могла, но, когда супруг решил признать незаконного сына и объявить его своим наследником, не выдержала. Ты что-то хочешь спросить?

– Почему? – Ничего он не хочет спрашивать, ничегошеньки! – Маркграф еще не стар, у него еще могут быть… Может появиться законный наследник.

– Бергмарк живет дикарскими законами, – герцогиня оглянулась, Робер проследил за ней взглядом и увидел массивные бронзовые часы, – а пренебрежение супружескими обязанностями появлению законных наследников не способствует. Рудольф, мой муж, очень недоволен поступком Урфриды, но я свою дочь понимаю. Твоя кузина предпочла терпение, правда, мой брат ее хотя бы любил. Сойдись Фердинанд на глазах супруги с какой-нибудь Дженнифер, Катарина бы поступила, как Фрида. По крайней мере, я хочу в это верить.

Катарину нельзя было не полюбить, за что ей до сих пор мстят спасенные ею дряни! Сказать подобное об Урфриде Иноходец не мог, но Георгия Оллар ответа не ждала.

– Теперь ты знаешь правду, – герцогиня встала и расправила юбки. – Подай мне руку, нам пора. Имей в виду, мой супруг во время разговора бродит по комнате. Пока мы обедаем, он, разумеется, будет сидеть за столом, но потом женщины уйдут пить шадди, а вы останетесь. Поверь, к тебе Рудольф достаточно расположен, но в первый раз он может показаться суховатым и подозрительным. Мне, во всяком случае, показался… К счастью, я ошиблась. Мы прожили хорошую жизнь, и я надеюсь, что мои дети и дети моих подруг тоже найдут свое счастье. Рано или поздно.

Герцогиня была вежлива, но беспокоили ее собственные дочь и сын, разумеется, если Эрвин был с матерью хоть сколько-нибудь откровенен. Робер подал собеседнице руку, и они чинно дошли до просторной столовой, на пороге которой высился седой сутуловатый великан. Бывший регент и бывший Первый маршал Талига.

– Рудольф, – герцогиня сжала локоть Робера. – Это сын Жозефины, но главное не это. Я полностью согласна с Эрвином, и вы знаете в чем.

Ноймаринен шагнул вперед:

– Моя супруга решила начать с откровенности, – объявил он, – так тому и быть. Я устал от споров на ваш счет и сдаюсь. Вас занесло к мятежникам не по вашей воле, но теперь все в порядке, вы там, где нужно, и с теми, с кем нужно. Останься я регентом, я бы дал вам Охоту, а маршальская перевязь и так ваша. Прошу к столу, и не пытайтесь вставать, если встану я.

– Я предупредила Робера, – заверила герцогиня. Вот о чем она не сказала, так это о встрече с прошлым, а оно неслышно вошло в мрачноватую столовую и взглянуло в упор черными кэналлийскими глазами. Глазами Леоны Салина.

4

Белые зимние гвоздички на полу казались сугробом. Цветы Росио добыть-таки умудрился, но вот осталось ли что-то для королевских торжеств?

– Прекрасно выглядишь, – прижать к груди чужого сына тянуло страшно, но Арлетта все же осталась сидеть. – Я больше тебя не боюсь и могу не следить за лицом. У меня есть шадди, а в Старой Придде, похоже, есть шпионы. Одно письмо, по крайней мере, пропало. Не мое.

– Чье же? – полюбопытствовал угодивший в регенты Ветер, усаживаясь напротив. – И кому оно может навредить?

– Трудно сказать… Влюбленная в тебя девица, которую ревнует к Ли уже незамужняя дама, поведала матери о былых бедах своей еще не известной тебе подруги.

– Старая Придда превратила вас в Рафиано.

– Боюсь, недостаточно. Твоя победа отогревает слишком много змей.

– Вам надо продержаться с месяц, не больше, потом подоспеют ежаны, но победу Талигу принес Эмиль. Я командовал дриксами, вышло забавно… Вы были правы, Фельсенбург похож на меня.

– Несомненно, но я тебе этого не говорила.

– Фельсенбургу показалось, что вы его узнали. Мало того, я тоже его узнал, вернее, себя. На Винной я должен был выглядеть так же, по крайней мере пока защищал девицу. Руперт защищал Бруно, правда, тот был в углу, и я поначалу не обратил на него внимания… Шадди – это прекрасно, но вам нужно вино.

– Мне?

– Вам, Арлетта, и немножко – мне. Я виноват перед вами, а каяться перед выпившими женщинами удобней.

– Ты был бы виноват, если б пошел на поводу у Георгии и умер.

– Тогда я был бы скотиной. Так, по крайней мере, считает Валме.

– Куда ты его дел?

– Отпустил поохотиться. Первым был съеден Давенпорт, кого жуют сейчас – не скажу, дичи здесь хватает. Вино скоро отдышится, и вам станет легче.

– Мне стало легче, когда вернулся Эрвин. Ты не поторопился с его производством?

– Почему вас так занимает семейство Ноймаринен? Они что-то натворили?

– Нет… Пока нет, но я здесь живу. Георгия не верила в твою жизнь, Эрвин тебя увидел, Рудольф обрадовался, но усомнился в твоих решениях.

– Спасибо, он мне уже сказал.

– А ты?

– Я закусил удила. Арлетта, вы говорите об одних людях, а думаете о других. Не надо.

– Сейчас ты сделаешь мне большие глаза, как малышу, когда его цапнул пони… Ли очень любит братьев. Очень… Но он не бросится за ними, как за тобой.

– Что-то не так? – Арлетта не заметила, как он встал. И как сама встала, тоже не заметила.

– Так. – Сглотнуть и улыбнуться. Все живы, все уже живы… Уже, не еще! – Этой зимой я и мой старший старший решили стать еще и союзниками. Я могу пригодиться, и я пригожусь, причем немедленно. Росио, мне пришли в голову странные мысли, странные для вас с Ли, но я сидела здесь в обществе Эрнани и мэтра Инголса. Хотя сперва нам придется поговорить о любви.

– Так в чем же дело? Я готов пить и слушать.

– Тогда я буду пить и рассказывать. Если я примусь плакать, ты тактично отвернешься.

– Я займусь гитарой.

– Сейчас я ее вынесу. Бертрам знает, что присылать и когда.

Дорога через четыре комнаты и назад была длинной, как память. После похорон, не сразу, а когда разъехалась соболезнующая свора, они пили втроем. Пили, говорили, один раз она даже засмеялась, с чего – уже и не вспомнить… Губы еще смеялись, когда из глаз полились слезы. Первые и почти последние. Ли вскочил и тут же сел, стало тихо, только окно царапала ветка.

«Подождите», – велела она и пошла через ставший огромным дом. Гитара спала на кресле в балконной столовой; когда ее взяли, струны тенькнули, будто стон подавили. Потом она шла назад, навеки одинокая женщина с гитарой, спускалась и поднималась по ступеням, к ее ногам испуганной кошкой жалась тень, остро пахло морисскими куреньями, не погребальными и не праздничными. Теми, которыми провожают неприятных гостей.

– Ты помнишь, как я несла гитару? – На такие вопросы всегда отвечают. Подробно, завывая, расписывая свои сострадания. Рокэ молча подал уже готовый бокал и принял кэналлийское диво. Светло и нежно прозвенела задетая струна. Словно узнала…

– Не считай меня Идалией, – слез не будет, не будет, и все! – я обосновываю свои выводы. Древние упорно повторяли в затопленных храмах один и тот же сюжет. Лестница и уходящая женщина, в чье лицо не заглянуть. Вы с Ли пошли со мной и видели ее – Оставленную, которой впредь жить одной. Мир не рухнул, остались мальчишки, цветы, чернила, вино… «Змеиная кровь»? Придд?

– Да. «Забудь о смерти до смерти»?

– Нет. «Спой мне, путник, о ветрах далеких».

Нарастающий струнный ропот, ночь и зима за стеклами, винная звезда в бокале… Рокэ вернулся, Ли тоже вернется.

Глава 4

Талиг. Старая Придда

1 год К.В. 7-й день Зимних Ветров

1

В том, что военная простота лучше светских изысков, Валме в очередной раз убедился, застегивая казавшиеся бесчисленными пуговицы. Черно-зеленый с серебром костюм наследника Валмонов был безупречен, однако перспектива целый вечер бродить среди корыстных разговорчивых людей не радовала совершенно.

– Я расстался с дворцами, – бормотал виконт, разглядывая в зеркале роскошного поджарого кавалера, – и расстался давно,

Мне по нраву сраженья, козлы и бревно…

В отношении бревна Валме бессовестно врал, но поэзия допускает и не такое, ведь для поэта главное не истина, но чувство!

– Здесь гуляют ханжи и кишат интриганы,

Как же жаль, что в снегах не сыскать пауканов…

– Марсель, – проворковало из-за портьеры, – ты просто великолепен, разве что несколько удивляет прическа.

– Я перешел на прямые волосы, – отрезал виконт, – и это навсегда!

– Как скажешь, – рассеянно согласился разодетый в пух и прах дядюшка. – Нам пора. Печально, что неопределенность, в которой я бьюсь, затягивается, но придется ждать. У меня нет другого выхода, а рассчитывать я могу лишь на тебя.

– Зачем рассчитывать на меня, когда есть отвращающий Зло регент? – позволил себе удивиться Валме. – Прошу простить, мне предстоит объяснение.

Вопреки опасениям, внушить Котику, что хозяин не сбегает на прогулку, а отбывает по делу в неприятное, но совершенно при этом безопасное место, удалось сразу же. Волкодав, спокойно приняв смягчающий разлуку пряник, улегся на шкуре добытого не им волка и закрыл глаза. Марсель трепанул шикарный зимний загривок и кратко сообщил дядюшке, что готов.

– Ты не представляешь, как я рад твоему присутствию, – от избытка чувств Маркус чихнул. – Я тебе об этом уже говорил, но неопределенность способствует излияниям, а положение мое остается неопределенным: регент так и не нашел для меня времени.

– Он его ни для кого не нашел, – утешил Валме. – Графиня Савиньяк не в счет, она для души.

– Арлетта нам c супругой, прости мне эту вольность, больше чем родственница, однако она загадочна, как и все Рафиано. Ноймаринен не скрывает, что убеждал графиню поддержать Гогенлоэ и счел, что та согласилась. Пойми, я всю жизнь обходился без высоких должностей, я не искал их…

– Вы искали, – счел своим долгом уточнить Марсель, – галантных приключений.

– И находил, но бедный Фердинанд сделал меня геренцием. Мне пришлось соответствовать, кончилось трагично, хоть и закономерно, я вернулся домой и обнаружил, что соседи…

– Дядя, я помню.

– Но понимаешь ли? После визита Савиньяков в Фарну мое положение заметно улучшилось, при этом я не собирался вновь окунаться в политику, и что же?! Алва подтверждает решение Фердинанда. Ноймаринену это не нравится, тем не менее он вызывает меня сюда, однако здесь уже обретается Гогенлоэ, который считает себя геренцием, ведь желания бедняги Фердинанда принимали в расчет только повара. Принять делá я не мог, поскольку меня уведомили, что у меня нет должного опыта. Парадокс! Гогенлоэ сидит в геренции, а я, будучи геренцием, не вправе туда даже войти.

Дядюшка умолк и теперь с кроткой скорбью взирал на племянника, он ждал ответной реплики, причем сочувственной. В ситуации, однако, имелась одна тонкость.

О том, что после известий о скором появлении Алвы Маркус прекратил все попытки проникнуть в оплот Гогенлоэ, виконту разболтал пьяненький Давенпорт. Марсель изящество хода оценил: умный человек не предоставит захватчику возможности достойно отступить.

– Безобразие, – поддержал хитрого родича Валме. – Но вы слишком рано сложили оружие.

– Ноймаринен совершенно недвусмысленно объяснил мне, что полагает отстранение Гогенлоэ ошибкой, а Арлетта… Арлетта нахваливает прислугу, которую я ей предоставил, и мне никак не понять, что это означает. Буфетчик – это только буфетчик, а камеристки – только камеристки; я не столь глуп, чтобы приставлять к матери Лионеля шпионов. Ты не хочешь возразить?

– Я хочу умилиться. Вы в первый раз в жизни напомнили мне матушку.

– Иными словами, я веду себя как назойливый слезливый дурак? – незамедлительно перешел к покаянию дядюшка. – Ты прав, но как же я устал от этой нелепицы!

– Сегодня вы отдохнете, – заверил Марсель, – и даже сможете потанцевать. Кого вы собираетесь пригласить?

– Все зависит от регента.

– Когда от регента что-то зависит, – поделился опытом Валме, – оно случается. Правда, своеобразно, но Рокэ вообще нетривиален. Лично я посоветовал бы вам графиню Креденьи, она вас не отвергнет, поскольку вы маркиз и очень удачно одеты. Сиреневый бархат вам положительно идет.

– Это будет моим концом!

– Это будет вашим триумфом! – Учить Маркуса пронырливости было смешно, но вечер вообще обещал стать веселым. – Семейство Креденьи, к которому с недавних пор следует относить и рэя Кальперадо с матушкой и сестрой, способно на многое. Поверьте, их суммарная благодарность перевесит вражду поддельного геренция, а Гогенлоэ – поддельный. Дядюшка, утешая вас, я охрип, мне срочно нужен шадди, а вы отослали буфетчика графине Савиньяк.

– Я отослал младшего из братьев, чем остановил внутрисемейное соперничество, которое могло зайти далеко. Шадди сейчас будет, но…

– Вот видите, – перебил виконт, – вы куда лучше Гогенлоэ, который в корне неверно распорядился сестрами, из-за чего оказался в затруднительном положении. И хватит меня подгонять, если Гогенлоэ явится раньше и усядется на ваш стул, хуже будет ему, и только ему.

2

Мать еще одевалась, но Арно никуда не торопился: когда соберется, тогда соберется. Церемония, на которой виконту Сэ за неимением более серьезных Савиньяков предстояло красоваться в родовых цветах, не вдохновляла, зато новый буфетчик оказался истинным кладом.

– Вы из Валмона, – постановил Арно, допивая отличнейший, впору Бертраму, шадди.

– Господин капитан ошибается, – клад с достоинством поклонился, – я служу в Фарнэби, хотя родился в Рафиано.

– Оно и видно, – обрадовался Арно, – север морисский орех не понимает.

– Подать закуски или господин капитан предпочитает горячее?

– Не знаю еще, – «господин капитан» в самом деле не знал. Именно сейчас есть не хотелось, но прием обещал затянуться до вечера, а у дворцовых столов не наешься. Вернее, наесться-то можно, но выглядеть это будет паршиво, да и удовольствия никакого.

– Госпожа графиня выбрала белое мясо с зимними грибами, запеченное под сыром.

– Вот и я выберу, – принял стратегическое решение виконт, и буфетчик с достоинством удалился.

– Постарайся наесться впрок, – немедленно посоветовала мать, как оказалось, все слышавшая. – Когда ешь, не обращаешь внимания на тех, кто жужжит над ухом, а жужжать будут. Потом твое равнодушие примут за вежливость и начнут истолковывать.

– Я и рявкнуть могу, – заверил виконт.

– Рявканье тоже истолкуют. В любом случае старайся понять, что тебе станут говорить, и запоминай собственные ответы.

– Валентин меня уже учил.

– Замечательно, – обрадовалась мать, – передай ему мою благодарность, мне бы не хотелось надоесть тебе еще до приема, а поучающие родительницы умеют просто замечательно надоедать.

– А вот и нет, – прыснул Арно, – это Ли у нас надоедает!

– Значит, я не зря старалась. Пожалуй, не буду учить тебя пользоваться салфеткой и вообще ограничусь единственным наказом. Тебе, о сын мой, лучше держаться подальше от девиц на выданье. Танцев тебе не избежать, но приглашай исключительно замужних и просватанных. Кроме того, не поднимай оброненные платки и тем паче тех, кто, как выражается наследник Бертрама, шмякнется тебе под ноги. Меня как-то не тянет объяснять рвущимся породниться с нами умникам, что галантность не повод для женитьбы.

Отсмеяться помешало белое мясо, которое как раз дошло и ожидало совместного с грибами триумфа.

– В кабинет, – графиня сощурилась на цокавшие в углу часы, – на письменный стол. Прислуживать не надо.

Слуга не удивился, Арно – тоже. Разговор у письменного стола смогла бы подслушать разве что повисшая на карнизе кошка, да и то летом, когда окна открыты.

– Ты что-то хотела мне сказать? – как мог небрежно осведомился виконт, без напоминания бросив на алые фамильные штаны салфетку.

– Я хочу поесть, – мать тоже прикрыла шитые золотом юбки, – но если кому-то приятно думать, что я тебя сейчас наставляю, пусть его… Впрочем, одно дело у меня к тебе есть, прочти-ка письмо Сэц-Пуэна, хотя бы начало.

– Думаешь, наврал? – удивился виконт, принимаясь за восхитительное – дриксам так ни в жизнь не запечь! – жаркое. – Вряд ли, он парень честный.

– Несомненно, но твое мнение мне все равно нужно.

– А! – догадался начальник разведки особого корпуса. – Ты вычитала что-то новенькое про бесноватых?

– То, что я вычитала, пока останется тайной. Герард доволен?

– Еще бы! Он бабку терпеть не может… То есть он такого не говорит, может, даже и не думает, ты же видела, какой он… душевный, но я бы на его месте к такой грымзе и на выстрел не подошел.

– Ты мог оказаться на месте похуже: родители выдавали меня замуж за Фукиано. Маркиза здесь, можешь при желании оценить угрозу, которой столь счастливо избежал.

– Обязательно, – кивнул Арно, – но платок ей не подам, даже если она шмякнется. Мама, как думаешь, будь нашей бабкой Фукиано, кем бы стал Ли?

– Брюнетом, – рассеянно откликнулась мать, она и прежде иногда замолкала. Старая Мадлен, когда такое видела, принималась шмыгать носом. Арно отвернулся и приналег на ставшее безвкусным мясо. Очень хотелось что-то сказать, и того сильнее – взять за руку, только мать не терпела нежностей. Вообще-то это было прекрасно, но не сейчас…

Мясо кончилось, осталось молчание, а для того, чтобы положить еще, требовалось снять крышку, которая наверняка бы стукнула. Виконт пошарил глазами по столу, обнаружил письмо Сэц-Пуэна и тихонько ухватил. Через пару страниц стало жаль еще и фок Варзов с племянником, а разбуженная память подсовывала все новые и новые подробности, настырно доводя если не до слез, то до желания швырнуть в стенку чем-то тяжелым. Назло паршивому шару, так и норовящему прикончить или изувечить какого-нибудь симпатягу, которому бы жить да радоваться. Или хотя бы дождаться, когда над Доннервальдом вновь заполощется Победитель Дракона…

Очередное змеиное шипенье в гостиной положило конец как непонятно откуда выскочившим мыслям, так и материнской отрешенности.

– Три четверти, – негромко произнесла графиня, – дитя мое, нам пора. Мой плащ на кресле, попробуй явить куртуазность.

– Сейчас, – Арно сдержал телячий порыв, за который через пять минут стало бы стыдно. – Прошу вас, сударыня…

– Нет, это я прошу! – отрезал с порога Алва, и мать поднесла руку к воротнику. – Арлетта, вы выбрали не тот плащ. Удачно, что Валмон озаботился прислать мне фамильные перья, и еще удачней, что я в них. Госпожа графиня, повернитесь.

Она молча повернулась, позволяя закутать свои плечи синим атласом. Вспыхнул сапфир в рукояти кинжала за регентской спиной, словно подмигнул.

– Росио, – окликнула мать, – ты замерзнешь.

– Не успею. Мы пройдем через новую тессорию и Старый Арсенал.

– Да, конечно… Ты же здесь все знаешь.

– Как выражаются некоторые теньенты, «так получилось». Арно…

– Да. – Как же его сейчас, именно сейчас, называть? Не «монсеньор» же! – Да…

– Спутником графини Савиньяк сегодня буду я.

– Тогда, – виконт поймал материнский взгляд и старательно пошутил, – я буду подбирать платки в мундире.

Фразочка вышла, мягко говоря, корявой, но мать поняла и даже улыбнулась.

3

Первый раз она появилась в синем плаще перед свадьбой Фердинанда, до этого вдовствующей графине Савиньяк удавалось отсиживаться в Сэ. Предел, однако, есть всему. Срок траура, который она не носила, давно истек, а лучшая подруга выдавала замуж дочь. За короля. «Ты не можешь не появиться, – заявил братец Гектор, потрясая монаршим приглашением, – твое место возле трона», и она появилась. Большой праздничный туалет заказал в Алате Бертрам, Арлетта не вмешивалась, но черное платье с алыми, вышитыми золотом кружевами, в Олларии вспоминали долго. Уязвленные щеголихи никогда бы не поверили, что надевшая это диво женщина села в карету, даже не глянув в зеркало.

Ли в мундире капитана королевской охраны встречал гостей на пороге Большой Тронной. Опираясь на руку Алвы, графиня прошла мимо сына к Победителю Дракона, под которым восседал венценосный жених – толстый молодой человек в белых с алой оторочкой одеждах и с поддельным маком в петлице. Ниже, на ступеньках трона, чернела вдовствующая королева и сверкал наперсным знаком довольный Сильвестр. Фердинанд объявил, как он рад, что графиня Савиньяк вернулась ко двору, она спокойно поблагодарила, и король занялся Рокэ. По заведенному еще Октавием обычаю первое приглашение на королевское венчание получает соберано Кэналлоа, и Росио его получил. Потом они отошли, уступив место герцогу и герцогине Ноймаринен. Георгия, даже не взглянув на мать, присела в придворном реверансе перед братом…

– Помнишь?

– Видимо, да, – Рокэ придержал низкую дверцу, за которой начинался полутемный, явно служебный коридор. – Что именно?

– Свадьбу Фердинанда.

– Мы были там вместе, но настроение вам портит другое. Что?

– Я сама. – Глупая шутка, которую честно подхватил Малыш, извернулась и укусила. Больно и не вовремя. – Прошлое сродни капюшонной змее, нападает, если поблизости кладка. С ним лучше не шутить, особенно в королевские праздники.

– Значит ли это, что прошлое сродни Валмонам? Но если так, оно не станет вам вредить.

Оно и не вредит, просто не ко времени поднимает голову. Сейчас вокруг слишком много настоящего, из которого вполне могут полезть змеи. Не благородные капюшонные, а банальные болотные гадюки, с которыми по обоюдному согласию не разминуться. Сами они послабее, а вреда приносят больше, и ведь никуда от них не деться. Георгия принимает гостей с очевидным удовольствием, а гостей в Старую Придду съехалось изрядно, не сравнить со скромненьким Зимним Изломом! Графиня Савиньяк улыбнулась человеку, на чью руку опиралась.

– Какое счастье, что сегодняшнюю свору принимать не мне.

– И это самое мелкое из доступных вам счастий, – подбодрил Росио. – Кстати, сейчас нам дадут понять, что счастье проистекает от одного нашего вида.

– Лицемерно.

– Наполовину. Рудольф меня любит.

– А Георгия не любит меня. Ты не думал жениться на Фриде и отправить ее в Алвасете? Матерям, знаешь ли, свойственно жертвовать ради детей всеми, кто подвернется под руку.

– Изящное предупреждение, но отнюдь не первое.

– Катарина не была изящна?

– Была.

Впереди было еще тихо, мечущиеся по мрачноватым, хоть и ярко освещенным залам слуги и порученцы торопливо кланялись, некоторых Алва замечал.

– Ты еще не видел епископа Доннервальдского? – полюбопытствовала графиня возле постамента стерегущего Старый Арсенал рыцаря.

– Я о нем слышал, он рискует.

– В самом деле?

– Увы, Арлетта, моя репутация требует крови. Что вам не нравится, кроме лицемерия?

– Не сегодня.

– Позже не выйдет, утром я еду к Ли. Не пугайтесь, это он мне нужен, а не я ему.

– Тогда этой ночью. Ты прочел мои находки?

– Лишь светоча вольной мысли. Надо бы отыскать его приемного отца.

– Ты поверил в благородство происхождения?

– Зачем? Меня занимают благоприобретенные красоты.

– А меня – любовь, но поговорить о ней ты мне не дал.

– Разве гитара сказала не всё?

– Гитара заставила меня замолчать… Вчера я позволила себе пить вино и слушать, но вывалить на тебя свои догадки я обязана. Здесь не выйдет, мне придется много говорить, и это будет больно. Мне больно, и я не хочу, чтобы меня видели… блохи.

– Мы сбежим при первой возможности. – Рокэ посторонился, пропуская даму вперед. Отнорок, сперва показавшийся нишей, выводил на лестницу. Дальше дорога была знакомой – хромой Хьюго водил ею графиню Савиньяк к теперь уже бывшему регенту.

Вскочили принарядившиеся по случаю празднества адъютанты, глухо стукнул отодвигаемый стул. Алва быстро поднес палец к губам, и стражи замерли у странно пустых рабочих столов. Прежде кабинетная дверь издавала уютный скрип, сейчас с ней что-то сделали, а может, Рокэ знал какой-то секрет, но чету Ноймаринен они застали врасплох. Рудольф и Георгия стояли друг против друга в дальнем конце комнаты, на ссору это не походило, но и за руки супруги не держались.

– Добрый вечер, – обрадовал с порога Алва, увлекая спутницу навстречу подводным камням и прячущим пиявок корягам, – я слегка поменял диспозицию.

– А когда ты поступал иначе? – Лица Рудольфа графиня разглядеть пока не могла, хотя кабинет был освещен куда ярче обычного. Тон, однако, был самым благодушным. – К тому же теперь регент ты.

– Омерзительно! – Рокэ на ходу поморщился. – А где бóльшая часть августейшего семейства?

– Там, куда ты решил не заходить, – Ноймаринен потер спину. – В гостиной, которую пришлось сделать гербовой. Не споткнитесь, кстати, я с этой холтийской дрянью чудом печку не поцеловал.

– Ковры и гобелены полны коварства, – согласился Рокэ, оглядывая принесенные из Старого Арсенала регалии, – но царственности они прибавляют. Сударыня, смотрите под ноги.

– Поздно.

Только что расстеленное холтийское сокровище уперлось в две улыбки и кончилось возле ног герцогини. Георгия поправила выпущенный из высокой прически локон.

– Арлина, – пропела она, – я тебе буду завидовать до конца приема, ведь после Кальтарина ты сможешь просто веселиться. Должна вам сказать, Рокэ, что я очень… очень рада вас видеть, хотя мне следовало бы разыграть ревность и обиду. Променять мой обед на этот ужасный шадди!

– Сударыня, во всем виноват ваш супруг, приучивший адъютантов подавать отличные закуски. Когда мы закончили разговор, я от обеда мог лишь бежать.

– Вечером я объясню Рудольфу, что порой он бывает не прав. – Георгия протянула руку, которую Рокэ и поцеловал со своим всегдашним шиком. – Господин Первый маршал, я безмерно благодарна вам за Эрвина, но не поторопились ли вы?

– Я не поторопился даже с Приддом.

– Зато поторопилась я. С вами. Арлина, милая, ведь ты рассказала?

– О чем? – Глаза пошире, хотя по-хорошему надо бы сощуриться. – Соберано женская болтовня не занимает.

– Пока она не стала изменой. Не хочу лгать, я не верила, что вы живы. Меня оправдывает лишь то, что фок Варзов проигрывал войну. Место Кэналлийского Ворона было здесь.

– Почему? – Алва распахивать глаза тоже умел. – Северную Марагону приятней брать, когда зацветает кипрей. Что до возни с губернаторами, то Рудольф это всяко делает лучше меня.

– Ты меня удивил, – вмешался Ноймаринен. – С Марагоной, не с губернаторами.

– Я и дриксов удивлю, – рассеянно заверил Алва. – Летом. С вашего разрешения, я утром уеду.

– Вернее, сбежишь, – герцог с трудом сдерживал улыбку, сразу отеческую и унарскую. – Ладно, сбегáй, прикрою.

– Но не задерживайтесь. – Георгия вновь поправила волосы; она была нежна, она к чему-то готовилась.

Глава 5

Талиг. Старая Придда

Западная Придда. Бриско

1 год К.В. 7-й день Зимних Ветров

1

В вестибюле Валме присвистнул, что полностью соответствовало как столь любимому виконтом адуанскому стилю, так и удивлению.

– Марсель, – простонал Фарнэби, – Марсель…

– Я от восторга, – шепнул наследник Валмонов, оглядывая скрывшие каменный пол ковры и молодцов в блистающих кирасах. – Не прошло и двух Кругов, как в Старой Придде завелся король, что доказывает тезис о правомочности Ожидания, хотя сейчас нам придется главным образом чтить.

Дядюшка не ответил – делал вид, что взволнован, тетушка тоже промолчала. Маркиза говорила лишь тогда, когда это было действительно нужно, и была любовницей собственного духовника. С полного согласия дядюшки.

Чета Фарнэби медленно и торжественно повернулась, дозволяя дежурным лакеям освободить себя от верхних одежд. Марсель обошелся собственными силами, бросив скромный офицерский плащ подскочившему слуге, которого немедленно заслонил дворцовый пристав с черно-белым жезлом.

– Господин Валме, – возвестил он, – прошу вас следовать за мной.

– До Багерлее пешком далековато, – протянул виконт, расправляя манжеты, – и вообще я требую приказ об аресте за подписью регента!

– Сударь, – опешивший жезлоносец выглядел презабавно, – как можно?! Вам, как наследнику и представителю Проэмперадора Юга и члена регентского совета графа Валмона, отведено место, достойное заслуг вашего славного рода.

– А какое место отведено маркизу и маркизе Фарнэби? – не унимался Марсель. – Дядюшка, не скромничайте, ваши заслуги вопиют.

– Маркиз Фарнэби, – начал пристав, – должен…

– Дядюшка, кому и сколько вы задолжали? Я сейчас при деньгах и…

– Марсель, – на сей раз в голосе Маркуса прорезалась достойная самого Лисенка гордая скорбь, – мы проследуем на то место, которое мне сочли нужным отвести хозяева.

– Как вам угодно, – не стал портить чужую игру Валме, – тогда и я проследую. Вперед!

– Благодарю, господин виконт, – дворцовый болван с явным облегчением развернулся и, подняв свой жезл, двинулся сквозь негустую толпу. Господин виконт, которому все отчетливей не хватало Жакны, честно потопал за провожатым к парадной лестнице, кою сторожили здоровенные лбы, натасканные на сдвоенный стук жезлом об пол.

Пристав пустил в ход свое орудие, лбы дернулись и расступились, они явно заслуживали лакомства, но Марсель подобного поворота не предусмотрел и вышел без сахара и пряников. Ошибка оказалась отнюдь не единственной. Виконт ожидал уютной, почти домашней церемонии с провинциальными танцами и глинтвейном, а Ноймаринены размахнулись по-столичному, чтобы не сказать – по Та-Раканьи.

Сапоги виконта попирали новенькие ковры, слишком дорогие для пережившего уйму безобразий королевства, а язык так и норовил предаться греху стихоплетства. Марсель непрошеное вдохновение гнал, расталкивая в себе впавшего в спячку посла. По прикидкам Маркуса, в Старую Придду съехалось до двух сотен верных подданных, большинство из которых прихватило семейства. По меркам Талига не столь уж и много, но если засвидетельствовавшие свою верность получат пряники, следующее торжество соберет раз в пять больше. Влюбленный Давенпорт и тревожный дядюшка сходились на том, что душой празднеств была выказавшая недюжинную прыть герцогиня, так что раздача пряников обещала стать весьма занимательной. Дать каждому по способностям, удержав при этом взаимную грызню в разумных пределах, могут немногие. То, что Ноймаринены владеют этим искусством, представлялось сомнительным, а наглость, с которой Алва увиливал от всего невоенного, наводила на подозрения, пока смутные, но уже волнующие.

Лестница кончалась. Последний пролет упирался в площадку, украшенную большим мутным зеркалом; зеркало отражало стайку поднимавшихся вслед за виконтом голубых и салатовых девиц, к которым затесалась ядовито-розовая. Кто их вел, разглядеть не получалось, однако сочетание цветов указывало на Гогенлоэ.

– Направо, сударь, – обрадовал пристав, хотя другой дороги просто не было. Приглашенные неспешно поднимались на второй этаж, проходили парадной анфиладой и под назойливый стук жезлов занимали отведенные им места. Пристроив очередного гостя, приставы переходили в северную, переделанную под присутствие часть дворца и спускались чиновничьей лестницей в вестибюль за новыми подопечными.

– Ваше место в Тронной у правой от возвышения стены, – пустился в объяснения проводник, – оно обозначено креслом с гербом Валмонов, на котором лежит ваш церемониальный плащ, но на церемонии сидят лишь некоторые дамы. Если угодно, я могу объяснить…

– Угодно, – дозволил растолкавший-таки графа Ченизу виконт и узнал, что кресла с гербами положены фамилиям, имеющим особые заслуги перед короной, но сесть смогут лишь жены, вдовы и матери глав семейств, и лишь после того, как его величество предложит это своим спутницам. Мужьям и сыновьям следует набросить церемониальные плащи на плечи севшим дамам и встать у кресел, возложив левую руку на спинку. В случае отсутствия дамы плащ остается на месте, но стоять, возложив, все равно придется. Клириков и действующих членов регентского совета устроят на особых скамьях у левой стены; девицам и не слишком почтенным дамам предстоит подпирать правую стену смыкающегося с Тронной зала, а не страдающим от ран и недугов кавалерам, не являющимся при этом главами фамилий или же полномочными представителями оных – левую.

Валме едва не осведомился, куда отправили бы излечившегося папеньку, окажись тот в Старой Придде. Проэмперадору и члену регентского совета следовало сидеть на обитой белой замшей скамье, а графу и главе достойнейшей фамилии – стоять у кресла. Старый греховодник наверняка бы предпочел скамью, но тогда ему бы пришлось смотреть на оказавшуюся напротив супругу, которая наверняка бы принялась рыдать. Шириной временный тронный зальчик не вышел, так что слезы папенька уж точно бы разглядел, после чего захотел бы если не сбежать, то убить. Того же Дарзье, мимо которого как раз проводили Валме.

Наследник Дораков предпочел уставиться в потолок, а стоящая у противоположной стены барышня в белом с золотом улыбнулась и тут же благовоспитанно потупила глазки. Сама по себе она была безвредна, но настроение испортила. Бедняга Мевен не для того разорвал помолвку с Леони Дорак, чтобы его сожрали, пусть и ради благого дела! И что б было не объяснить замыслившей подлечить папеньку змеюке, кого трогать нельзя ни в коем случае, а кто ни на что другое не годится?

«Слушайте! – потребовали угнездившиеся на балкончике под потолком фанфары. – Слушайте и ликуйте!»

Леони торопливо поправила золотую оборку, а восседавший впереди наискосок худющий клирик – золотой же наперсный знак. Вышло, как в свихнувшемся зеркале.

– Поспешите, – отчаянно прошептал пристав, Валме по-варастийски огрел олуха по спине и в несколько прыжков оказался у разукрашенного борзыми кресла.

«Ликуйте!» – вновь потребовала верноподданная медь, и двери бывшей приемной Рудольфа торжественно распахнулись, выпустив дюжину ноймарских кирасир. Двое верзил сразу замерли по обе стороны выхода, остальные с обнаженными палашами встали вдоль стен. По сравнению со зверенесущими гимнетами они выглядели очень прилично, почти как волкодавы.

Следующим выкатился незнакомый церемониймейстер, одаренный двойной порцией щек. Обойдя трон справа, он встал точнехонько под сверкающей люстрой, которой и пригрозил белым, увенчанным короной жезлом. Успевшие стянуться в Тронную дворцовые приставы согласно грохнули об пол своими палками.

– Его величество Карл! – рев церемониймейстера на мгновение спотыкался об очередной стук и несся дальше. – Ее высочество Октавия! Его высочество Рокэ! Его высочество Рудольф!..

2

На краю брошенного поверх ковра алого плаща Робер, как и было велено, пропустил спутницу вперед. Дочь Катари чувствовала себя заметно уверенней Проэмперадора Олларии, но сбежать уже не выходило, и Эпинэ двинулся за крупной светловолосой девочкой… принцессой к высокому креслу. Гремела музыка, впереди и внизу мельтешили разряженные люди, и казалось, что за стенами нет ни зимы, ни войны, хотя большая война и впрямь заглохла.

Взвыли и заткнулись фанфары, что-то гаркнул седовласый толстяк с жезлом, ему ответил слитный, почти военный выкрик. Краем глаза Робер заметил, как из-за синего регентского плеча высунулось что-то белое и почти сразу пропало. Повторный вопль объяснил: всё в порядке, это сел король.

– Его величество просит сесть свою возлюбленную сестру, – церемониймейстер орал четко и внятно, – и дозволяет всем, кому дарована сия привилегия, ею воспользоваться.

Принцесса сделала брату реверанс и заняла свое место. Эпинэ дождался, пока Октавия положит руки на подлокотники, поклонился и встал справа. Отсюда можно было разглядеть не только короля, но и Алву. Регент был один: Арлетту к креслу отвел Рудольф, поручив Георгию заботам Ариго. Младшие Ноймаринены до времени оставались сзади: одинокая Урфрида, молоденькая Гизелла и строгий Людвиг с черноглазой Леоной. Стань королевой она, Катари бы выжила и, возможно, нашла бы счастье, а Манрик с Колиньяром получили по лапам куда раньше! И уж точно у Талига был бы сейчас другой король. Фердинанд ли, его сын, но не этот белоголовый малыш.

Октавия чуть заметно завозилась, устраиваясь в своем кресле. Хорошо, что она походит на мать лишь светлыми косами, в которых алеют ленты, пусть у нее будет другая судьба… Со спокойной счастливой любовью.

Очередной стук, позабытые за без малого десять лет звуки гимна, темень и зима за окнами, но день растет всё заметней. В бывшем Агарисе уже что-нибудь бы цвело, а может, и сейчас цветет, на пожарище… Мориски с мимозами не воюют.

Плавные, полные былого величия звуки, множество чужих людей, несколько близких, таких, за которых тысячу раз умрешь, и память. О юности, глупости, бегстве и возвращении уже навсегда. Не важно, какой он, этот Карл Оллар, твое место здесь, а счастье… Может, и оно случится, Рокэ редко ошибается.

Белокурый мальчик встает с трона и делает шаг к подданным. Черный плащик оторочен белым седоземельским мехом, на голове золотая корона без камней, несовершеннолетний Фердинанд до коронации носил такую же.

– Наши любезные подданные, – четко и громко произносит сын Катари, – мы рады вас видеть и благодарим за проявленную в тяжкую годину верность. Обрушившиеся на Талиг несчастья лишь сплотили верных сынов отечества вокруг…

Сестра предлагала прочесть наизусть любой сонет Веннена, она заслуженно гордилась своей памятью, и в этом Карл удался в мать. Произнося взрослую речь, шестилетний король ни разу не сбился, отчего его стало жаль до невозможности. Робер честно вслушивался в серьезный голосок, но смысл ускользал, вернее, смысла почти не было. Его величество успокаивал, пугал, обещал, требовал, выражал уверенность, сомневался, благодарил, упрекал, а Иноходец непонятно с чего вспомнил первый в своей жизни отчет о лошадином ремонте. Потом он к бумагам привык, но ощущение тоскливой оторопи от превращения коней, которых он только что кормил яблоками, в нечто вроде бы и существующее, но при этом никакое, понятное лишь интендантам и писарям, осталось. С людьми, живыми людьми, говорят не так, даже когда врут, как врал Альдо, или бесятся, как бесился дед. Мальчик был слишком мал и не видел ни сражений, ни измен, ни верности, но те, кто его натаскивал? Вот! Именно натаскивал! Как Коко своих морискилл – долго, старательно, с удовольствием… Они с Алвой и Салиганом бродили по загаженной Олларии, а в Старой Придде, то есть в Ноймаре, маленький король уже вовсю бубнил чужие слова. И когда в призрачном городе собиралась гроза, и когда на солнце вспыхивали алатские клинки, и когда Ариго закусил губу у гроба фок Варзов…

Многосмертный барон творил для удравших; здесь же сочинили речь для вернувшихся к корыту и заставили ребенка ее затвердить. Будь на то воля Робера, он бы прервал это всеобщее унижение, но главным был Алва, а он молчал. Почему?! По словам Эрвина, Рокэ исполнял приказы Фердинанда, чтобы все знали: в Талиге решает король, но Карл начнет править лет через пятнадцать, не раньше, так зачем эта комедия? Ради кого?! Стоило прорубаться сквозь полк к эшафоту и задыхаться в Багерлее, чтобы опять…

– …воздать по заслугам нашим верным воинам… исполняющим свой… и Талигом…

3

Втянувшийся в наземные дела Вальдес проэмперадорствовал с размахом и, кажется, с удовольствием. Альмиранте наводил страх на чиновников, волновал женщин и, как мог, смущал умы. Не видавшая прежде ничего подобного провинция бурлила и пузырилась, а разъяренный Заль тряс ушами и вовсю барабанил, то есть рассылал рескрипты с требованиями не подчиняться беззаконным приказам и давать самозванцу всяческий отпор. Отпора не давали, и заячий генерал, отгуляв праздники, прыгнул; для начала – не слишком далеко. Истосковавшийся Вальдес шарахнулся в сторону, ворвался в Бриско, где вздернул заячьего коменданта и признавшее оного властью городское начальство, после чего турнул к Залю его же собственных фуражиров, разумеется, без фуража и даже без телег. После этого заяц, как и ожидалось, двинул на обнаглевшего адмирала чуть ли не все свои силы, а Ли взгрустнул о сгинувшем плане, который, теперь это стало ясно, должен был сработать.

Савиньяк предпочел бы прогнившую армию утопить, но мало ли что он предпочитал, спасибо, хоть у Салигана шло как по писаному. Объявившийся позавчера Джанис подтвердил, что делегация дуксии вот-вот будет у Заля, и Жан-Поль Салиг лично ручается как за наживку, так и за крепость лески. На прощание пока обходящийся без подданных король висельников положил на стол записку без подписи, украшенную разухабистыми данарскими ворóнами: аноним в присущем некоему маркизу стиле сулил свалиться некоторым на голову в самом недалеком будущем.

В свободном дуксе Лионель не сомневался, в своем корпусе – тем более, но повод для раздражения все же имелся. Гюстав Шарли с новонабранными «вороными», которым следовало окончательно уверить кадельцев в подходе Северной армии, словно сгинул. Отписался о выступлении – и как корова языком, хотя должен был подойти уже неделю назад, даже проделав всю дорогу из Эпинэ медленной рысью и шагом.

Загулявшего барона искали и парни Рединга, и драгуны показавшего себя отличным – хоть сейчас в «фульгаты» – разведчиком Бертольда. Без толку: «нет», «не видели», «такое бы заметили». Что ж, если в ближайшие дни «вороные» не обнаружатся, обойдемся без них. «Маршалу Лэкдеми» придется предъявить себя ойленфуртцам и спросить, намерены ли они расквитаться за своего полковника или предпочитают быть расстрелянными вместе с Залем.

– Умеешь ты скучать, – фыркнул пробудившийся от дневного сна Вальдес. – В том смысле, что сидеть, как кот у норы. А еще олень!

– На первый взгляд.

– А что не так с оленем? – Альмиранте оглядел комнату, как оказалось, в поисках мундира, с достоинством лежавшего на столе. – Странно, что чернила не разлились…

– Они сделали это вчера, а олень, похоже, родился конем. Когда короли и художники в угоду Агарису принялись отрекаться от чего можно и нельзя, моим предкам пришло в голову, что из астраповой молнии, если подобрать подходящий ракурс, выйдут оленьи рога.

– Я так и знал, – обрадовался Ротгер, – что ангелов клирики из наших «девочек» налепили! Кстати, об ангелочках и верноподданстве, в детстве я думал, что не верноподданный, а верный подданный, а ты?

– Вроде нет, но игра слов изящная.

– Ты всегда был сомнительным, – объявил Вальдес, застегивая многочисленные пуговицы. – Мы все сомнительные, беда, что несомненные с первым залпом куда-то расточаются, вот были, виляли хвостами, а вот уже и нет… У дриксов тоже так, только у них еще и Кальдмеер уверовал. Тебе «кровь»?

– Я сегодня пить не собирался.

– А придется, говорю тебе, как Проэмперадор Проэмперадору. В честь дня рождения его величества, и не ври, что ты забыл вертел Арамоны!

– Так вот почему ты с ангелочков к верноподданству прыгнул?

– Я? – Вальдес к единожды брякнутому возвращался не любил, а сегодня к тому же пребывал в смутном расположении духа. – Идет кто-то.

На всякий случай Ли отошел к окну, за которым угасал короткий серенький день. Разумеется, он помнил. И вертел Арамоны, и хныкающего принца, и то, как Фридрих Манрик требовал у дворцового врача дать Карлу успокоительное, дабы представление прошло должным образом. Лекарь – где он сейчас, кстати? – не то чтобы отказывался, но хотел получить четкий приказ если не от Сильвестра, то хотя бы от старшего Манрика, наследника ему было мало.

– Августейшая чета, – громко доложил вице-церемониймейстер, – следует в Триумфальный зал. Оркестр готов, все приглашенные в сборе. Остается три минуты.

– Господин Савиньяк, вы готовы принять его высочество? – задал глупый, но положенный вопрос Фридрих и, не дожидаясь ответа, протянул руки к принцу. Разряженный в белое Карл часто заморгал и не то пискнул, не то тявкнул, еще крепче прижавшись к необъятной в своем парадном платье няньке.

– Мэтр! – Лицо наследника Манриков пошло красными пятнами. – Приказываю… Дайте ему что-то, иначе… Если он разревется, я отправлю вас в Багерлее!

– Я… Господин Савиньяк, вы слышите? Я подчинюсь, но вы подтвердите… подтвердите, что мне было приказано…

– Нет. – В другом месте Ли бы сказал «не подтвердю», но дворец все же не балаган, хоть порой и похож. – Господа, церемония представления наследника раз и навсегда прописана Франциском Первым, и успокоительное для ее участников, любых, в ней не предусмотрено. Прошу простить, фанфары.

Это было не риском, всего лишь хорошо, хоть и быстро обдуманной резкостью. Ставший вовсе малиновым церемониймейстер с ответом промешкал, а Савиньяк отцепил от няньки тяжеленького принца и под нарастающий трубный рев понес в Триумфальный зал. Как ни странно, его высочество не заплакал, очень может быть, что от неожиданности.

4

Спать Жермон захотел сразу после начала королевской речи. Малыш говорил громко, время от времени заученно взмахивая рукой: так читают стихи о травке, солнышке и прочих ласточках. Ариго пытался вслушиваться, но голову словно бы заливало изнутри чем-то теплым и сладковатым. Оставалось прикусить щеку, что новоявленный маршал и проделал, но оголодавшие сплюшцы отставать не желали. Из последних сил сдерживая зевоту, Ариго уставился на внемлющих монарху подданных. Без толку. Разноцветные, сливающиеся в какой-то хвост фигуры не вызывали никаких чувств, вот лет двадцать назад зрелище наверняка бы вызвало у изгнанника злость, а когда злишься, не уснешь. Когда злишься, радуешься, волнуешься, размышляешь, когда мерзнешь и хочешь жрать, в конце концов! Увы, Жермон был сыт и при этом спокоен, как еловый пень, похоже, все оставшиеся после Кабаньего Лога чувства ушли на ночные посиделки с Людвигом. Старая дружба успешно пережила Излом, Ойгена, женитьбу и новую перевязь, настолько пережила, что друзья не заметили, как досидели до жиденького зимнего рассвета.

Ариго скосил глаз на страдавшего по ту сторону трона Людвига, тот вроде бы держался, но разобиженные сплюшцы наверняка донимали и его, а король продолжал старательно пищать. Маршал тоже старался: таращился на развешанные по стенам трофеи, сжимал и разжимал пальцы ног, прихватывал зубами то щеку, то язык, но сонные волны становились все выше, не помогло даже мысленное письмо Ирэне. Или помогло, потому что Ариго увидел серебряный от инея сад. На снегу синели узкие женские следы, тростники тоже стали серебряными и теперь не шуршали, а звенели. Тоненько и длинно, как алатский хрусталь, не идти на этот звон было нельзя, Жермон и пошел. К озеру, давшему свободу Ирэне, к спящему в глубине кольцу Савиньяка…

– Создатель, – рявкнул взлетевший к небу селезень, – храни Талиг и короля Карла!

Ариго тряхнул головой и уставился на воздвигшегося у подножия трона ликтора с раскрытой книжищей.

– В ознаменование великой и сообразной радости, – ревел тот, – коя в день рождения нашего доброго короля Карла охватывает сердца истинных талигойцев, и во имя справедливости, коя требует отдать должное преданности, разуму и умению…

Сплюшцы бросились врассыпную, последний, самый нахальный, удирая, успел сунуть хвост в маршальскую ноздрю. Удержаться и не чихнуть было непросто, но торжества Ариго все-таки не испортил.

Глава 6

Талиг. Старая Придда

1 год К.В. 7-й день Зимних Ветров

1

Занудство шло к концу, в подтверждение чего сверху красноречиво пиликнуло – музыканты готовились, пора было подумать о даме. Если, конечно, Рокэ так и останется с матерью, хотя почему бы ему не остаться? Мать не станет ни клянчить, ни заигрывать, за нее можно отлично спрятаться. Прячущийся Ворон… Подобное возможно лишь в процветающем королевстве!

Гася ухмылку, Арно уставился на млеющий по ту сторону зала цветничок. Негаданное освобождение от сыновних обязанностей порождало сложность, пусть и забавную. Виконт помнил, что, покончив с болтовней, августейше-регентская компания танцует кальтарин, к которому по ходу дела примыкают приглашенные, начиная с ближайших к трону, причем пар будет ровно столько, сколько наберется дам. Не участвовать нельзя, разве что поблизости не останется ни одной свободной каракатицы. Дамы, в свою очередь, не могут отказать ухватившим их кавалерам, но последнее капитана Савиньяка волновало мало. Ничего против того, чтоб прогуляться под музыку среди трофеев, он не имел, оставалось решить, с кем.

Веселее всего было бы ухватить тетку Анну, но вокруг нее вертелся кузен, который наверняка бы счел приглашение поводом для общения, а подавать трусу руку не тянуло. Замужняя кузина тоже не вдохновляла, а девиц на выданье Арно обещал не полошить. Виконт честно пробежался глазами по личикам, лицам и рожам, уперся взглядом в старуху Фукиано, подавил искушение перезарáзить Валентина, и тут на балконе взревело, а приставы грохнули своими жезлами.

– Его величество Карл Четвертый Оллар, – мордатый церемониймейстер явно чувствовал королем себя, – исполняя замысел своего несчастного отца, объявляет об учреждении ордена Белой Гвоздики, кавалерами коего становятся безупречные в своем служении и верности военные из числа дворян, чья личная доблесть…

Дамы, воспользовавшись негаданной отсрочкой, украдкой поправляли локоны и кружева, мордатый вещал, Арно лениво перебирал замужних и вдов, пока не вспомнил о семействе Хейл. Сестрички полковника Бэзила на женихов вряд ли бросались, так что все отлично устраивалось! Сперва, правда, следовало проскочить маркиз и графинь, и чем скорей, тем лучше. Виконт, крадучись, отступил к самой стене, намереваясь шмыгнуть в примыкающую к Тронной залу. Не успел – раздался очередной рев.

– Виконт Арно Сэ, младший брат графа Савиньяка, его величество ждет вас!

То, что он не ослышался, подтвердили взгляды оказавшихся поблизости гостей и распорядителей. С трудом представляя, чего от него хотят, виконт продефилировал мимо Лучших Людей, поднялся к трону и преклонил колено.

– Ваше величество, – доложил он хмурому малышу, – я в вашем распоряжении.

– Встаньте, – уныло и заученно потребовало величество, – друг мой.

– Слушаюсь, – подтвердил Савиньяк и поднялся. О таком его не предупреждали, Рокэ молчал, а вертеть головой было неприлично.

– Мы награждаем вас, – все так же уныло сообщил король, – Гвоз… орденом Белой Гвоздики в ознаменование вашей верности и доблести. Вы будете первым и проторите стезю новой славе. Мы возлагаем на вас большие надежды.

Благодарить за награды и перевязи, пусть и не королей, Арно доводилось, но хмурая мордашка, донельзя глупые слова и молчание регента внезапно взбесили. Арно вновь плюхнулся на колено, вскинул голову и отчеканил:

– Ваше величество, я недостоин быть первым из надевших белую – а белую ли? – ленту! Есть люди, у которых заслуг много больше, чем у меня, умоляю избрать одного из них.

– Кого? – король очнулся и захлопал длинными ресницами. – Кто? Тет…

– Генерал фок Дахе, – почти крикнул виконт, не давая Карлу воззвать к тетке. – Фок Дахе всю жизнь служил Талигу и его королю, бескорыстно, без всяких наград. Он потерял… почти всю семью, вернулся в армию, дрался рядом с маршалом фок Варзов в его последней битве, а потом пожертвовал собой, чтобы… сражение пошло по плану маршала Лэкдеми. Фок Дахе уцелел чудом, он снова будет служить, не думая об орденах и деньгах, но если таких не награждать, мы опять нарвемся!

– В этом есть смысл, ваше величество, – подал голос Ноймаринен.

– Да? – король опять моргнул. – Я… Мы согласны. Орденом Белой Гвоздики в ознаменование вашей верности и доблести…

– Будет награжден генерал фок Дахе, – закончил невидимый Ноймаринен, – но капитан Савиньяк тем более достоин награды.

– Мы согласны, – повторил король. – А чего ему надо?

– Пусть виконт выберет сам, – а это уже Рокэ, вечно он…

– Давай… Виконт, мы слушаем.

– Ваше величество… – Что же ему такого… Ага! – Прошу вас… отдать высочайший приказ Академии! После сражения лучшим разведчиком нашей армии, – именно лучшим, а Уилер может хоть на голову встать! – капралом Кроунером был пойман гигантский жук, возможно, доселе неизвестный…

– Жук?! – глазища Карла стали внимательными и круглыми. – Большой?

– Очень, ваше величество.

– Какой? – король растопырил пальцы. – Такой?

– С мою ладонь, – для пущей убедительности Арно показал. – И с очень длинными усами!

– А… Можно посмотреть?

– Конечно, ваше величество. Жук находится в моих вьюках.

– Ваше величество, – в голосе Ноймаринена угадывался смех, – если вы назначите виконту аудиенцию, то все увидите сами.

– Мы назначаем аудиенцию, – король улыбнулся во весь рот, и Арно увидел, что у него не хватает верхнего резца. – Завтра. С жуком!

– Благодарю, ваше величество, – Арно вскочил и оказался лицом к лицу с принцессой, яростно выдирающей из косы ленту.

– Капитан, – выпалила она, – мы выбираем вас… нашим рыцарем… это вам! Мы дарим вам свое расположение.

– Благодарю, ваше высочество. – Выпутанная лента была слегка мятой, наверняка ее нужно было поцеловать, и Арно поцеловал, после чего по наитию наскоро привязал к эфесу.

2

Отличившееся детище скромно стало за креслом Октавии, сменив улизнувшего под шумок Ро, и наверняка подмигнуло ожившему королю, иначе с чего бы тот разулыбался? Улыбки шли обоим – и брату, и не терявшей времени зря сестрице. Глядя на белокурых Олларов, заподозрить Рокэ в отцовстве было трудно, вот Ли… Догадайся кто пустить такую сплетню, могло со временем стать весело. Несмотря на черные глаза.

Октавия быстро тронула присвоенного кавалера за руку и принялась что-то шепотом объяснять, Георгия покачала головой, ее руки спокойно лежали на подлокотниках, но что-то негромко щелкнуло. Похоже, для Карла это было сигналом.

– Мы, – вновь поскучневшим голосом забубнил тот, – повелеваем огласить…

Кресло графини Савиньяк было слишком далеко, чтобы разглядеть лица расставленных и рассаженных вдоль стен гостей, но словно бы пробежавшая по пестрым рядам рябь очень напоминала переминание с ноги на ногу – верные подданные явно начинали уставать, и немудрено. При первом Франциске в церкви сидели, перед королем стояли, но сами церемонии были короткими. Франциск Второй дозволил сидеть свите жены – всей! – но раздул прежде необременительные королевские выходы до дриксенских размеров. Алиса во время своего регентства прибавила новых красот, главной из которых стало воскрешение кальтарина. Когда регентшу отстранили, всеобщее стояние вернули, однако урезáть алисианские выдумки с прохождениями и речами не стали. В итоге дворцовые торжества, по крайней мере в начальной части, превратились в почетную пытку, которую немало усугубляли придворные одеяния. Георгия, надо отдать ей должное, положение частично исправила, расставив для наиболее благородных дам кресла. На мужей то ли не хватило достойной августейшей резиденции мебели, то ли в герцогиню слишком въелись материнские понятия о рыцарственности.

– …и да станет так с сего мига и впредь!

Ликтор, закончив с оглашением того, что все и так уже знали, попятился, освобождая место церемониймейстеру и его палочникам. Теперь или конец, или, если Георгия истинная дочь своей матери, сюрприз.

Украшенный короной жезл отсалютовал люстре, в ответ взвизгнула труба, словно кошка отругнулась. Георгия возрождает двор, причем на свой лад, а Рудольф ей не мешает, хотя сам вряд ли в восторге. Не хочет дразнить курятник? Не считает важным – или, что гораздо хуже, согласен с женой?

На хорах затихло. Арлетта повела затекающими плечами, ожидая столь любимого Алисой разноцветного бумажного дождя, и не угадала. Застоявшиеся подданные опять зашевелились, и вновь зря. Герцогиня поднесла руку к диадеме, и Октавию прямо-таки сдуло с кресла.

– Мой брат и король, – принцесса сделала взрослый реверанс, – разрешите ли вы высокородным дамам представить мне находящихся под их покровительством девиц, кои, если на то будет ваша монаршая воля, станут моими милыми подругами?

– Прошу вас, любезная сестра, – послушно оттарабанил Карл и завозился на троне; он знал, что вставать не скоро, вот и устраивался поудобней, а внизу началось неподдельное оживленье. Сюрприз удался и был очень, очень неглуп. Девицам нужно искать любовь или хотя бы женихов, родителям – скреплять союзы, властям – прикармливать подданных, а королевы нет, даже вдовствующей. Регент упорно холост, Георгия Оллар – всего лишь супруга герцога Ноймаринен, но у малолетнего короля есть сестры! И пусть Октавия не выросла из детских платьиц, а Анжелика только-только выучилась говорить, они принцессы, а принцессам нужен свой двор.

– Друг мой, – Октавия уже совала в руки Арно перевязанный алой лентой свиток, – окажите мне услугу.

Кровь экстерриоров не подвела! Малыш не принялся ничего разворачивать и зачитывать, а, почти спорхнув с возвышения, вручил ликтору будущие свадьбы и склоки, после чего вернулся к принцессе. Если сам догадался, у Придда лет через пятнадцать будет не только друг Савиньяк, но и союзник Рафиано.

3

– Известные как своим высоким положением, так и своим благочестием, добродетелью и преданностью дому Олларов дамы, – завел ликтор под уже привычный деревянный стук, – счастливы представить своему государю юных девиц, чья чистота и прелесть да станут украшением двора ее высочества Октавии, а в не столь отдаленном будущем – счастием достойных отпрысков Лучших Людей Талига.

Ручательницы отвечают за благонравие и скромность будущих подруг ее высочества, кои будут названы друг за другом сообразно титулам ручательниц и заслугам их фамилий перед Создателем и наместником Его…

– …а также, – пробормотал под нос Валме, сожалея, что его не слышит хотя бы Давенпорт, – «сообразно их воинским успехам и прилежанию».

Лентяй, сочинявший оглашаемую муть, явно содрал ее с Фабианового списка, но унаров хотя бы расставляли по местам, имея в виду их собственные достижения, а не породу.

– Это будет обидно капитану Гастаки, – с ходу решил Марсель, —

Ибо юные девы отнюдь не собаки.

В ответ наверху запиликали виолины, и на добродетельных дам и отважных кавалеров посыпались бумажные цветочки – розовенькие, голубенькие, беленькие… Поскольку о девах заранее не объявляли, то и правил никаких на сей счет не предписывалось, и Марсель счел возможным поймать парочку розовеньких, видимо, анемонов. Томный цветочный запах живо напомнил об ароматической воде, коей граф Ченизу щедро орошал письма «принцессы Елены». А ведь урготскую ласточку сегодняшнее представление оскорбило бы! То, что люди, полагающие себя умными, делают в расчете на тех, кого опрометчиво полагают безмозглыми, всегда обижает, а то и злит. Графиню Арлетту и вовсе разозлило на всю жизнь.

Схожесть затеянного Ноймариненами представления с жеребячьим выпуском настраивала на злобно-дурашливый лад, но понять здесь можно было немало. Валме сунул пойманный цветочек за скреплявшую кружева булавку и приготовился смотреть и запоминать. Увы, караулящий боковое, пусть и почетное, кресло виконт видел лишь церемониймейстера с подручными да восседавших напротив клириков и мужей из регентского совета, самым приметным из коих являлся мэтр Инголс.

Дядюшка Маркус предпочел остаться с супругой. Маркизов Фарнэби от Валмонов, если виконт не просчитался, отделяли Дораки, Фукиано, Рафиано, Креденьи и Гогенлоэ, причем дядюшкин соперник к мэтру Инголсу тоже не подсел. Это было мудро: законник лжегеренция затмил бы во всех смыслах.

Марсель представил по соседству с мэтром куда более солидного папеньку, испытал законную гордость и стал размышлять о дамах. По логике, первыми надлежало представлять молоденьких герцогинь, но из таковых в Старой Придде имелась лишь Гизелла Ноймаринен. Ее сбежавшую от бергеров сестру из уважения к родителям еще можно было счесть добродетельной вплоть до девственности, но возраст, возраст… Да и представлять королю кузин, с которыми он живет в одном замке, глупо. Оставалось проявить царственную скромность и оказать любезность гостям, благо в Старой Придде собралось не меньше дюжины дам, готовых незамедлительно предъявить эскадрон внучек, дочерей и прочих племянниц. Тут, правда, имелась закавыка в лице маркизы Фукиано, высокородностью бившей всех, кроме Георгии.

Правнучка маркизы Рената Колиньяр, пусть ее родитель и сидел под замком, оставалась герцогиней, и прав на фрейлинский патент у нее было не меньше, чем у внучек Манрика, коих взялись опекать Гогенлоэ. Маркус полагал, что в корыстных целях, но важнее было другое. Пустить ко двору отродье Манриков, обойдя при этом отродье Колиньяров, означало создать почву для отличного скандала, закатывать кои Фукиано умела, как никто.

На балконе отпиликало, поднявшийся сквознячок разметал разноцветные бумажечки, напомнив задумавшемуся виконту о вишневых весенних вьюгах. И о конском топоте. Гонец вез весть о гибели коня и мерзавца. Все так расстроились из-за Моро, что даже не смогли толком обрадоваться из-за Та-Ракана, а Рокэ так вовсе окаменел. Тогда это было понятно, но с чего изображать истукана сейчас?

– Благородная и добродетельная графиня Анна, супруга члена регентского совета графа Рафиано, оказавшего Талигу и Создателю немало неоценимых услуг, – пропел, прерывая догадки, ликтор, – ждет дозволения представить юную графиню Дорак, дочь своей любимой подруги, не дожившей до сего знаменательного дня.

Итак, устроители решили идти не от девиц, а от ручательниц, что было вполне разумно, а дражайшая Анна, явив достойную супруги экстерриора гибкость, задним числом обзавелась подругой. Между прочим, любимой!

Напоминая в большом придворном туалете синюю буйволицу, рассольный сыр из молока коей батюшка ставил очень высоко, графиня медленно поплыла к белой с золотом девице, замершей в добродетельной позе меж женским и мужским берегами. Воспоследовал целомудренный реверанс, и будущую фрейлину повлекли к трону.

Обойти при создании Малого двора племянницу Сильвестра было – нет, не немыслимо, ведь кардинал уже умер, а недальновидно, что ли… С верхних веток и так осыпалось немало шишек, что не могло не вызвать определенных надежд, а смерть Мевена затянула разорванную помолвку спасительным дымком. Верней, затянула бы, догадайся Леони явиться в трауре. Черное с золотой оторочкой придало бы грустной загадочности даже Зое, но сестрица Дурзье нацепила белое, что было вдвойне глупо. Королевские цвета лучше предоставить королям, хотя что возьмешь с девы, чей батюшка пытался подвинуть Валмона?

У затканного розами ковра графиня Рафиано сделала неполный реверанс, но Леони пришлось присесть, как полагается. Король ответил милостивым кивком, принцесса заученно махнула пухленькой ручкой, герцогиня Ноймаринен медово улыбнулась.

– Девица Дорак, – объяснил церемониймейстер, – в ближайшее время получит высочайший ответ. В случае положительного исхода к нему будет приложен патент фрейлины.

Фабианов день был посрамлен! Унаров в соответствии с предварительным сговором разбирали на месте, девам удовольствие продлили, хотя в том, что дочь «любимой подруги графини Рафиано» станет фрейлиной, не усомнился бы даже изловленный Кроунером жук.

Девица Дурзье, последнее отныне можно было считать доказанным, задрав носик, вернулась на прежнее место. Валме поправил бумажный анемон и приготовился смотреть дальше. Рискни старший Гогенлоэ усесться на скамью регентского совета, следующим наверняка шло бы его семейство, но старый сухарь струсил. Очень может быть, потому, что дядюшка Маркус не испугался собаки племянника.

4

Арлетту когда-то оставили на почти таком же ковре, и она, опустив по маминому совету глаза, разглядывала вытканные анемоны, а густой чужой голос называл имя за именем. В тот день ко двору представили добрую сотню юниц, сейчас не набиралось и пары десятков. Алиса брала заложниц, Георгия прикармливала сторонников, но везти дочерей через идущие вразнос провинции рискнули далеко не все, и еще больше не все получили приглашения. Виконт Карье и его супруга, урожденная графиня Гогенлоэ-цур-Адлерберг, получили. Мало того, виконтессу выпустили сразу после графини Рафиано – хозяева показывали объединившимся против новой графини Креденьи дамам, что их возмущение понято и сочтено справедливым. Хороший вкус требовал от графини Савиньяк того же, но Аглая была всего лишь увязшей в молодости мещанкой. В отличие от Урфриды, от которой можно было ждать крупных неприятностей если не для Ли, то для Талига.

Иссерциал обожал запускать к непобедимым героям змей, правда, занимались этим подлые враги, но почему бы не предоставить гадов другим гадам? Тем более что женись Креденьи на отлично воспитанной дворянке, виконтесса Карье исходить ядом не прекратила бы, напротив! Подвинуть тесемочницу проще, чем аристократку, за которую встанет блюдущая уже свои интересы семья. Года три назад братец Гектор хмыкал, что Карье маринуют единственную дочь в надежде выдать ее замуж уже графиней. Тогда между долговязой девицей и титулом стоял лишь до безобразия бодрый дядя, теперь на горизонте возник еще и рэй Кальперадо.

Больше всего Арлетте хотелось одолжить на полчаса хорошие глаза и разглядеть физиономии застывших на ковре и у ковра виконтесс, но приходилось довольствоваться фигурами – синей с золотом и лимонно-желтой. Графов Креденьи судьба одарила лошадиными физиономиями, графы Гогенлоэ-цур-Адлерберг в юности напоминали цапель, а в зрелости – щук, но дочери у них время от времени получались красивыми.

– Девица Карье, – церемониймейстер был торжественен и бесстрастен, как плохой памятник, – в ближайшее время получит высочайший ответ. В случае положительного исхода к нему будет приложен патент фрейлины.

Реверанс, и лимонная долговязая фигура отправляется назад, внезапно напомнив о короткохвостом надорском коне, что некогда произвел неизгладимое впечатление сперва на Арно, а потом и на Росио.

– Благородная и добродетельная графиня Дагмар-Одила, супруга графа Гогенлоэ-цур-Адлерберг, оказавшего Талигу и Создателю в должности геренция немало неоценимых услуг и до последнего отговаривавшего его величество Фердинанда от пагубного, при всем его величии и отваге, поступка, – про регентский совет и нынешнее положение Гогенлоэ составитель бумаги благоразумно умолчал, – ждет дозволения представить своих юных внучек виконтесс Адлерберг Роланду-Октавию, Альму-Сабину, Марту-Терезию, Зельму-Вильгельмину и виконтессу Лионеллу.

Дагмар-Одила, бирюзово-зеленая, как морская даль, выпустила стайку голубоватых девиц: четверо, высокие и русые, явно принадлежали к роду Гогенлоэ, пятая, рыжая и пухленькая, могла быть лишь внучкой разгребающего надорские руины Манрика. Судя по имени – младшей, судя по умелому сокрытию фамилии – предназначенной на обмен.

5

– Благородная графиня Иоганна, супруга графа Флашблау-цур-Мевен, представляет юных дочерей, Иоганну и Корнелию…

Все трое в трауре. Старшая сестричка, как и положено, серьезна, а вот младшая не может скрыть улыбки. Приятные девушки, еще летом Жермон пригляделся бы к ним повнимательней. Подумать только, ему годами нравились хохотушки, а потом Ойген его почти соблазнил светлыми косами! Если б не война, он мог заявиться в Альт-Вельдер женатым. Ужас, причем невозможный. Жермон Ариго должен был найти Ирэну, и что бы ни говорил Райнштайнер, из дома его выставили для этого! Отобрали столицу с ее навязчивыми невестами, научили отвечать за себя и армию, подсунули Валентина, раз за разом проводили по краю… Какой, к кошкам, Излом, какая кровь? Дело в серых глазах, в том, что они должны были встретиться, причем вовремя! Зачем Ирэне был еще один гвардейский обалдуй? Да и разглядел бы он серебряное диво? Мог ведь, как дурак Робер, промчаться мимо, не понять, перепутать, послушаться родителей, в конце концов! Отец Приддов не жаловал, их мало кто жаловал, Савиньяки, и те…

То, что он подкручивает усы, маршал понял, когда сделать уже было ничего нельзя. Оставалось довести дело до конца, уповая на то, что на него никто не смотрит. Ну кто станет глядеть на женатых вояк, когда вокруг женихи и невесты?! И это не считая регента и короля с сестрицей, ухватившей Арно. Младший Савиньяк у юных особ нарасхват, Октавия его нипочем не отпустит, значит, кто-то из торчащих на помосте кавалеров окажется лишним, и почему не граф Ариго? Когда всё закончится, надо тихонько спуститься и быстро подхватить какую-нибудь солидную даму…

Подзорной трубы у Жермона не имелось, но ликтор стоял достаточно удобно, чтобы оценить разворачиваемый свиток. Церемония потихоньку ползла к концу, и Ариго со странным удовольствием разглядывал представляемых девиц. Так любуются ловушками, которых удалось избежать.

Черно-желтая черепаха – вдовствующая графиня Елизавета Тристрам – привезла дочь Марию, а вдовствующая графиня Розамунда – виконтессу Таур-Тро, в сером с голубым платьице та походила на сойку. Кто такие Тауры-Тро и кем они приходятся этой самой Розамунде, Жермон либо не знал, либо не помнил.

– Благородная баронесса Доротея, – ликтор стал читать чуть быстрее, – верная супруга генерала от кавалерии барона Хейла, покрывшего себя славой на службе Талигу и королю, представляет юных дочерей…

– Благородная баронесса Виргиния, безутешная вдова барона Дрюс-Карлиона…

– Благородная баронесса Северина…

Северина Хони-Агарик была последней, это стало ясно еще до того, как приставы взялись за свои жезлы. Жермон подмигнул оживившемуся Людвигу и на всякий случай глянул на Арлетту Савиньяк. Графиня отчаянно щурилась, пытаясь разглядеть что-то прямо перед собой. Ариго немедленно уставился вглубь праздничной анфилады и увидел нечто розовое. Кто-то… Какая-то женщина почти бежала меж двух уставившихся на нее шеренг. Судя по лентам в рыжих волосах, опоздавшая была незамужней. Невысокая, плотненькая, с решительно вздернутым подбородком, она рвалась вперед под нарастающее человеческое жужжание. Отчего-то стало даже не неудобно – стыдно. Церемониймейстер молчал; что делать, он не знал, такие без приказа цепенеют, а непонятная девица уже проскочила между скамьей с клириками и старухой Фукиано, следующей была скамья регентского совета, напротив которой торчал Валме. Может, он что-нибудь бы и сделал, только этого не понадобилось. Непонятную бегунью догнал Валентин, и не просто догнал, а взял под локоть, вынуждая унять разгон. Девица дернулась и обернулась к негаданному спутнику, Валентин что-то быстро и тихо сказал, после чего пара более или менее чинно двинулась к заветному ковру. Жермон с непонятным облегчением перевел дух, он все еще ничего не понимал, но не сомневался – Придд только что исправил какую-то пакость.

Церемониймейстер так и таращился на двоих посреди примолкшего зала, на них все таращились. Ровно на том месте, на котором останавливались всякие розамунды, Придд выпустил локоть спутницы, та снова быстро на него взглянула и вступила на розоватый ковер.

– Ваше величество, – отчеканил Валентин, – ваше высочество, господин регент. Разрешите представить вам юную Иоланту, виконтессу Эммануилсберг, внучатую племянницу покойной герцогини Придд, верной супруги покойного же супрема Талига герцога Придда.

Глава 7

Талиг. Старая Придда

1 год К.В. 7-й день Зимних Ветров

1

Отзвучали фанфары, и малолетний король, живо напомнив о менторах и таблице умножения, оттарабанил, что в четыре ближайших дня решит, кои из расцветающих роз украсят сад его возлюбленной сестры. Возлюбленная сестра немедленно присела в реверансе, после чего на головы приглашенных обрушился очередной дождь раздушенной бумаги, на сей раз алой. В память о Катарине Ариго, надо думать.

«Расцветающие розы» Валме доконали в том смысле, что виконту захотелось вырвать у церемониймейстера жезл, вскочить на Мэгнуса и с воплем «Благодатное лето сменило весну, розы радуют глаз, о!» проскакать разукрашенной анфиладой, колотя гостей и радуя несчастного ребенка. Окажись поблизости Фома, Марсель с бакранской прямотой сообщил бы ему, что урготские мистерии красивей и необременительней дриксен-талигойских, однако ни ургота, ни козла не наблюдалось, а на головы все сыпалась и сыпалась пахучая дрянь.

– Кальтарин! – взревел тем временем болван, у которого никто не догадался отобрать его палку. – Его величество и ее высочество открывают кальтарин!!!

Оживившийся король почти соскочил с трона, Октавия сделала очередной реверанс, причем оставшаяся без ленты коса окончательно расплелась. Будь девице Оллар лет на пять больше, это бы выглядело очень мило.

– Кальтарин! Благородный кальтарин! Ода мужеству рыцарей Талига и красоте их избранниц!

Первый громовой аккорд рассыпался легкой трелью. Его величество подал руку сестре, которой не доставал и до плеча.

Неожиданно оказавшийся очень недурным оркестр завел первую из связанных в двойной венок мелодий. Мальчик и скособочившаяся девочка чинно спустились с тронного возвышения, Рокэ встал перед герцогиней Ноймаринен, третьими, само собой, оказались Рудольф и графиня Савиньяк.

– Кальтарин! Регент Талига следует за его величеством! Лучшие люди Талига следуют за его величеством!

Ариго ожидаемо составил пару чернокудрой маркизе Ноймар, а малость испуганному Эпинэ досталась бывшая маркграфиня. Подчеркнутое гранатовым гарнитуром сочетание серебристой парчи с черным бархатом радовало взгляд и наводило на размышления. Не отступить от фамильной, довольно-таки трудной гаммы, избежав равно неуместных для разведенной особы юной наивности и зрелой откровенности надо суметь. Урфрида Ноймаринен сумела.

– Кальтарин! Красота вручает себя благородству! Лучшие люди избирают прекрасных спутниц. Кальтарин!!!

Мимо Марселя с решительным видом продефилировал маркиз Ноймар, чьей целью была маркиза Фукиано. Рафиано проявил верность старой дружбе и подобрал графиню Гогенлоэ, в ответ граф Гогенлоэ осчастливил Анну Рафиано. Сия гармония пришпорила дядюшку Маркуса, и он-таки склонился пред графиней Креденьи, та вспорхнула, напомнив о кагетских настенных птицах. Начало союзу Фарнэби и Креденьи было положено, оставалось подумать о себе.

Валме изящно отступил к стене, щелчком расправив кружево на манжете. Кто из прошлых Олларов выстроил кавалеров в очередь и запретил им приглашать на кальтарин жен и сестер, Валме запамятовал, но это порождало множество любопытнейших коллизий.

Мелодия сменилась, когда составились наиболее солидные пары; в арьергарде неторопливо прошествовали мэтр Инголс с маркизой Фарнэби, мэтр вещал, тетушка загадочно улыбалась, и ей это все еще шло. Следующим предполагался герцог Придд, после которого наступал черед наследника Валмонов. Гизеллу Ноймаринен уже вел Арно Савиньяк, Леони Дорак исключалась, Гогенлоэ были нежелательны, но у сожранного змеюкой Мевена остались сестры… Графские дочери отлично годились для графского же наследника, и к тому же были недурны и со вкусом одеты. Марсель чуть задержался за опустевшим креслом Фукиано, держа в поле зрения приближающегося Валентина, девицу Дорак, выводок внучек Гогенлоэ, в котором вызывающе розовела девица Манрик, и сестричек Флашблау-цур-Мевен. В Олларии Иоганна и Корнелия считались подругами Леони, сейчас они друг друга не видели, хотя, возможно, девы просто смотрели на Придда. Повелитель Волн мог продолжить спасение двоюродной племянницы, но это выглядело бы вызывающе, а Валентин вызывающе не выглядел, а действовал. В случае необходимости, сейчас же таковой не наблюдалось, и герцог пригласил открывавшую парад девиц Леони. Новая пара пристроилась к хвосту процессии, заслонив так и не прицепившего шпагу мэтра. Спрут что-то говорил, и безупречное выражение наводило на мысль о погоде и цветении анемонов и прочих крокусов.

Марсель подавил ухмылку и, сверяя шаг с музыкой, двинулся наискосок через зал. Корнелия слегка напоминала Елену, а Иоганна была близка с покойным братом, перед которым семейство Валмон было в невольном долгу. Пора было выбирать, бросить монетку на ходу не получалось, но вмешался случай.

Краем глаза виконт заметил наследника Дораков, пристраивающегося к розовой бунтарке. Та отступила к сестре и кузинам, в свою очередь подавшимся назад и сбившимся в стайку. Двоюродная племянница Придда осталась один на один с Дурзье, на физиономии которого проступила памятная по истории с Эпинэ самодовольная мина. Отвратительно!

Адуанов и Готти в распоряжении Валме на сей раз не имелось, но виконт справился. Неожиданная остановка, резкий поворот, шаг к девице.

– Сударь, прошу вас несколько подвинуться, вы заступили дорогу даме. Сударыня, как вы, возможно, помните, я – Марсель, виконт Валме, старший сын и наследник графа Валмона. Прошу вас оказать мне честь.

Сударыня оказала, куда ей было деваться.

2

Анфилада удачно притворялась тупиком, но впереди ждало два поворота и отнорок с двумя смежными залами, в которые удалятся самые почтенные из дефилировавших пар, предоставив молодежи якобы свободу для обретения и излияния возвышенных чувств. Еще одна выдумка Алисы, которых графиня Савиньяк за вечер успела насчитать немало.

– Я должен вам кое-что сказать, – Рудольф галантно отступил на шаг, давая возможность партнерше себя обойти. – О Гогенлоэ.

– Вы уверены, что это нужно? – сощурилась графиня, закончив обход и протянув герцогу руку. – Рокэ здесь, и он к вам достаточно привязан, чтобы не искать посредников.

– Я с ним уже говорил, – будь они в другом месте, Ноймаринен отмахнулся бы и потер спину. – Парень меня убедил.

– Даже так? – совершенно искренне удивилась Арлетта. – И это когда я написала целых три письма!

– Примите мои извинения. Собственно, это я и хотел вам сказать.

– Лучше объясните, почему вы передумали.

– Потому что подумал, – заинтриговал бывший регент и с поклоном отступил. Начиналась очередная перемена мест.

Графиня Савиньяк с приличествующей празднеству улыбкой слегка приподняла юбки и, чуть повернувшись, присела. Фигура позволяла разглядеть следующие пары. Ариго и Эпинэ были на своих местах, равно как и их дамы, но третьими оказались… Арно с Гизеллой.

Детищу следовало, уступив ухватившую его Октавию брату, тихонько спуститься и, выждав, когда пройдут члены регентского совета и наследники фамилий, осчастливить кого-нибудь не слишком липкого, а заранее оговоренным партнером для девицы Ноймаринен был герцог Придд. Следующим в реестре значился наследник Валмонов, которому предстояло как-то отделаться от причитавшейся ему девицы Дорак…

Бурно чему-то возрадовались виолины, кавалеры завершили передислокацию, поклонились и подали партнёршам руки. Можно было продолжать разговор.

– Итак, Рудольф, – напомнила графиня, выкидывая из головы раздумья о неожиданной паре, – вы подумали.

– Жаль, поздно! Я как-то выпустил из виду то, что последовало сразу за смертью Сильвестра, а ведь началось с нее!

– На мой взгляд – с того, что Манрик решил стать Сильвестром.

– Именно. Рыжий скот вконец подмял Фердинанда, но вернись Рокэ или появись в Олларии Георгия, король бы взбунтовался. Чтобы пустить корни, временщикам требовалось время, и его им дал Гогенлоэ, переслав Алве найденное у Сильвестра письмо вместе с выдавленным из короля уже Манриком приказом немедленно отправиться в Урготеллу и оставаться там. Геренций был обязан сопроводить письмо уведомлением о кончине кардинала, но не сделал этого. Мало того, я узнал о смерти Сильвестра чуть ли не на неделю позже, чем следовало, и из вторых рук, к тому же Фердинанд просто не мог не написать сестре! Значит, письмо пропало, и устроить это мог только геренций.

– Его дочь замужем за наследником Манриков.

– Да, похоже, дело решило именно это. Рокэ заявил, что у Гогенлоэ слишком много внучек, чтобы доверять ему геренцию.

– У него и младшая сестра цела.

– Несущественно, – хмыкнул Рудольф, в очередной раз наклоняя голову.

– Для вас, – не согласилась Арлетта. – Вы сейчас оставите меня у дверей дамской гостиной и удалитесь пить вино во вполне приличной компании, а мне достанется… букет роз, средь которых будет и урожденная Гогенлоэ.

– И две не урожденных. – Бывший регент слегка поморщился. – Как же от всего этого устаешь, и ведь только начали! Представляю, что будет твориться на Октавианские праздники…

– Помнится, вы не хотели заводить двор.

– Я и сейчас не хочу, но обстоятельства изменились. Нужно показать, что в Талиге все в порядке. До такой степени в порядке, что дамы сплетничают, девицы строят глазки, а молодые люди из-за них стучат шпагами.

3

Оркестранты перешли к третьей теме, они разыгрались и теперь могли дать фору хоть бы и дворцовым коллегам. Будь с Валме Иоганна – теперь Марсель со всей отчетливостью понимал, что выбрал бы ее, – он бы заговорил о музыке, в частности, о добившихся удивительной плавности флейтистах, но рядом пыталось не наступить на подол занятое лишь своими бедами создание.

– Давайте объяснимся, – не стал темнить виконт, когда они относительно благополучно выбрались в следующий, довольно-таки длинный зал. – Вы мне ничем не обязаны. По ряду причин я не могу видеть, как Дарзье пытается кого-то арестовать, он при этом просто отвратителен.

– Меня никто не арестовывал, – запротестовала в недавнем прошлом первая невеста Талига. – Я не собиралась танцевать!

– С Дýрзье, – уточнил Валме, в меру сил подчеркнув сакраментальное «у». – И потом, мы пока не танцуем, а дефилируем. Танцуют на андиях, но в Талиге их нет.

– И не надо! Вы… Валмоны не беднее нас… То есть не беднее нас, какими мы были в прошлом году.

– Пожалуй, мы богаче, но вам я не опасен в любом случае. У меня есть серьезные обязательства перед девицей, которая не расплакалась во время мистерии. Она тоже была в розовом, но, прошу меня простить за резкость, этот цвет ей идет. В отличие от вас.

– Пусть! Это мои цвета, и я буду их носить!

– Почему бы и нет? Спасибо Франциску, талигойские гербы позволяют играть сразу с тремя цветами, к тому же бывает розовое и розовое. Вы видели живых фламинго?

– Зачем?

– Они бывают разных оттенков, некоторые так и вовсе цвета абрикоса со сливками. Очень изысканный цвет, он украсит практически любую женщину и большинство мужчин.

– Вот и носите его! – отрезала спасенная. Танцевать она не желала, и все же, когда дошло до дела, честно остановилась, сделала шажок назад и слегка присела, придерживая коварную юбку. Пользуясь случаем, Марсель повернул голову: Дарзье удовлетворился одной из сестриц Гогенлоэ, а их было слишком много для хорошего приданого.

Флейты наверху всхлипнули от счастья и утонули в гудении виолин, будто в меду. Валме поменялся местами со своей дамой, кальтарин вихляющейся сороконожкой пополз дальше.

– Я не желаю украшаться! – вернулась к прерванной беседе успевшая изрядно разозлиться дева. – Я вам не красотка Селина, и мне все равно, в чем падать с лестницы!

– В чрезмерно длинных платьях падать удобнее.

– Мать выше меня, это ее… Она была фрейлиной… Нам с Лионеллой сшили голубые, я решила, что не надену! Я – Манрик, меня продают, чтобы прикрыть грабеж, ну так пусть видят, что я…

– Уверяю вас, слепых здесь нет. – Назревал поворот, и Валме придержал изрядно мешавшую шпагу. – Вы собирались рассказать о платье как таковом.

– Его отыскала бабушкина камеристка. Кружева мы перешили, а о юбке я не подумала! Они запретили мне в таком виде, а я все равно… Тетка отказалась меня представлять, тогда я сама…

– Для первого раза у вас получилось просто отлично, – Валме приподнялся на цыпочки, после чего слегка наклонил голову, – однако на будущее запомните. Зеленый, отороченный золотистым или серебристым, очень хорош, а отделка из розового неяркого атласа в зависимости от оттенка и освещения будет казаться золотистой или серебристой. В сочетании с розовым или золотистым же жемчугом и рыжими волосами это выглядит очень приятно. Насколько мне известно, самый способный ученик батюшкиного портного сейчас при графине Савиньяк.

– От этих я ничего не возьму! – Лицо строптивицы стало одного цвета с платьем. – Этот убийца…

– Савиньяки не роняют жен с лестниц.

– О да! Они убивают на дуэлях.

– Паршивцев и поганцев, сударыня.

– Дядя Леонард был… был…

– Его убил отнюдь не Савиньяк.

– Потому что ему запретил Сильвестр.

– Не думаю… Видимо, Лионель пришел к выводу, что немедленно убивать вашего дядю не стóит. Вы знаете, что ваш дед в Надоре?

– Что?!

– Господину Манрику очень надоели Бергмарк, безделье и Колиньяры; на этом фоне сговор с Савиньяком, а переезд устроил именно он, такая мелочь.

– И все равно я не…

– Правильно, у вас другие неприятности.

– Они мои, и вообще… Оставьте меня в покое!

– После завершения кальтарина, сударыня.

Четвертая часть была самой громкой и сложной, к тому же девица задрала нос, а Валме уже все сказал.

Глава 8

Талиг. Старая Придда

1 год К.В. 7-й день Зимних Ветров

1

– Арлина! – Георгия, просияв, указала на место рядом с собой, и Арлетта лишь чудом не пропела в ответ «д’ра-агая!».

Дамская гостиная, которой предстояло принять в свои объятья самых бла’ародных из замужних особ, выглядела изысканно до непереносимости. В Талиге умели оживлять совершенство чем-то, на первый взгляд нарушающим гармонию, а на второй – ее подчеркивающим, но жена Рудольфа стремилась к совершенству на дриксенский лад, хотя вряд ли осознанно.

– Ты задумчива, – завела разговор герцогиня, следя взглядом за устраивающимися чуть поодаль одетой по-кэналлийски невесткой и выгодно оттеняющей портьеры дочерью. – Что-то случилось?

– Не могу понять, – быстро, словно желая высказаться до появления чужих, произнесла Арлетта, – как Гизелла оказалась с Арно, ведь с ней должен был идти Придд…

– Твой сын спутал церемонию, – напомнила Георгия, – а Октавия в последнее время слегка отбилась от рук… Я поговорю и с ней, и с Гизеллой, но внезапно у трона оказался очень красивый кавалер, а Спрут не из тех молодых людей, о которых мечтаешь в юности… Потом договорим!

– Несомненно, – кивнула Арлетта, улыбаясь Анне Рафиано. Жена брата повертела головой, выискивая достойное доверия кресло, и отпустила приличествующее супруге экстерриора замечание об убранстве гостиной.

– Это было непросто, – пожаловалась Георгия, – у меня не оставалось времени даже на смену обивки и светильников, пришлось использовать то, что было в Старой Придде.

– Для военных, – заметила Арлетта, – особенно застигнутых врасплох, это обычное дело. Воюют тем, что есть здесь и сейчас, впрочем, букеты и шнуры к шторам творят на первый взгляд невозможное. Я видела подобное в одном доме в Олларии…

– Самым трудным было определиться с цветами, – не дала увести разговор в сторону герцогиня. – От белого и черного избавиться невозможно, но сами по себе они не способствуют уюту, алый слишком резок, а в сочетании с синим выглядел бы еще и двусмысленно…

– Удачно, – Арлетта сощурилась на серебряную с черным портьеру, составлявшую единое целое с черно-серебряной Фридой, – удачно, что Оллары, Алва и Ноймаринены выбрали черный, а серебряный и белый, так же, как и алый с багряным, переходят друг в друга. Вот кэналлийский синий здесь в самом деле неуместен, хотя настоящие художники используют и подобные неуместности…

– Это волшебно! – графиня Гогенлоэ с невесткой замерли на пороге, созерцая все те же занавески. – Вы сотворили чудо! Зимнее серебро, черные тени, словно бы сполохи пламени…

– Какая жалость, – подхватила маркиза Фарнэби, умело не наступив на шлейф Гогенлоэ, – что в Старой Придде нет каминов. Живой огонь необычайно усилил бы впечатление…

– Не терплю каминов! – ведьма Фукиано осталась верна себе. – Дурной перевод дров!

– Живой огонь навевает воспоминания, – невестка Гогенлоэ так и держалась свекрови, – вы сотворили невозможное… Оживить старый дворец, придать ему достойную столицы утонченность…

– Душа дома – это хозяйка, – графиня Тристрам восхищенно вздохнула. – Некоторым дарована способность преображать амбары в дивные чертоги.

– А некоторым, – припечатала Фукиано, – наоборот!

– Несомненно, – весело подхватила Анна Рафиано, – но нам повезло, не правда ли?

– О да, – расцвела виконтесса Карье. – Я давно не видела столь дивной гостиной!

– Да уж, голубушка, – прогудела маркиза, – в приличные дома тебя пускают не часто, а скоро и вовсе перестанут.

– У меня нет каминов, – Георгия молодо улыбнулась, с ее зубами это было допустимо, – но у меня есть шадди. Лично я предпочитаю пить его на северный манер, а вы?

– Некоторые сорта, – дипломатично заметила графиня Рафиано. Георгия позвонила, и из-за очаровательной ширмы с танцующими под звездами серебряными волками выплыли слуги с подносами. Сосуды для шадди печально соседствовали с ненавистными сливочниками и бессмысленными сахарничками.

Когда перед ней водрузили угощение, графиня Савиньяк позволила себе улыбнуться. Георгия все очевидней брала пример с матери, но при этом не желала иметь ничего общего с домом Зильбершванфлоссе, и лебеди-сливочники превратились во вставших на хвосты дельфинов. Отмежевывались от кесарии и сахарное печенье с корицей, миндаль и особенно сыр, но отречься не значит перестать быть.

– Какой изумительный вкус, – воскликнули две из дам Гогенлоэ, а третья, изображая восторг, закатила глаза.

– Я пью только со сливками, – графиня Тристрам ухватила дельфина за хвост, и тот бурно плюнул в подставленную чашку. – Оттого, что я с севера, что ли, но я не переношу горечи!

– Горечи слишком много в жизни, – подала голосок отринувшая родича-дукса Розамунда Карлион, – так пусть будет сладким хотя бы сегодняшний вечер!

– Как же вы правы, – маркиза Фарнэби взяла щипчиками кусочек сахара, графиня Флашблау-цур-Мевен последовала ее примеру, а Фукиано по-конски захрустела печеньем. Арлетта отправила в рот пару орешков и под милые шутки про северную сладость и южную горечь хлебнула шадди. Он ничуть не изменился с того приснопамятного дня, когда Рудольф не верил в бесноватых, а потом обнаружил такового в собственной приемной.

– Упоительно, – воскликнула Элеонора Тристрам. – Я родилась на юге, но мне кажется, я в родительском доме…

– Я тронута, – Георгия опять улыбнулась. – Я слишком часто слышу, что югу и северу не сойтись, но за свою жизнь успела убедиться, что невозможное становится возможным. Нужно только захотеть, не правда ли?

И невозможное стало возможным, причем немедленно. Тяжелая, полускрытая упоительными портьерами дверь распахнулась, пропустив девическую фигурку. Графиня Креденьи томно вступила в твердыню Георгии и, поддерживая юбку лапкой с оттопыренным пальчиком, поплыла к онемевшим благородным особам.

– Это ужа-а-а-сно, – выдохнула она. – Я никогда-а не опаздываю, но ва-аш секретарь такой болва-ан. Предста-а-авьте, он меня не наше-о-ол.

2

Кто-то додумался заменить двери черно-белыми портьерами, превратив прежде забитые старым оружием чуланы в подобие альковов. Вышло сразу укромно и уютно, не хватало только выпивки, но это упущение Арно с Валентином успешно исправили, отобрав искомое у похожего на отставного капрала слуги.

За спиной, словно разминаясь, мяукали смычки, обещая танцы, но не веселье.

– Бежим? – подмигнул Арно, и приятели юркнули в вожделенное убежище. – Те, кто здесь не бывал, сюда не сунутся, даже если захотят прогуляться по Старому Арсеналу.

– Очень удачно, что портьеры закрывают всю стену, – согласился Придд, сдвигая двуцветный бархат. – Догадаться, что за ними дверные проемы, с первого взгляда трудно, но танцевать нам придется.

– Танцы пережить можно… Постой, выходит, я тебя без кальтаринной дамы оставил?!

– Ничего страшного, – Валентин аккуратно отпил из стакана и слегка его отодвинул. – Смородина. К сожалению, я ее не люблю. Главное, не забудь, что вам с жуком завтра на аудиенцию.

– Попробую. Тебя заставляли всякие глупости в детстве заучивать?

– Без некоторых знаний, особенно литературных, я вполне мог бы обойтись. Вернее, лучше было бы их заменить на другие, но неужели тебя заставляли зубрить?

– Нет, поэтому мне Карла и жалко… Король, тоже мне! Сиди, бубни, вокруг все надутые, скучища, а потом наверняка еще и вычитывать примутся. Жука я ему притащу, конечно, но надо бы еще что-нибудь.

– Можно послать в Васспард, у нас есть хорошие книги, только это недели три.

– Все равно пошли. – Спрут не жаловал смородину, а вот Арно против нее ничего не имел, скорее напротив! – Зачем тебе это розовое чудо понадобилось? Она же из Манриков!

– Вот именно, – порой Придд умудрялся напоминать Ли, причем даже не думая щуриться. – Девушка была одна. Среди вроде бы людей, знакомых, даже родни, и при этом одна. Трудно объяснить… Ей ничего не грозило, но я вспомнил, как мы с матерью шли по дворцу, еще не арестованные, уже не существующие. Давенпорт рассказывал, как он во сне метался по Надору и мог только смотреть; его не задевало обломками, он не слышал криков, но и его не видели. С нами было похоже, только убивало нас, и нас же не видели и не слышали. Я очень рад, Арно, что мы стали друзьями.

– Ну у тебя и выводы! – постарался хохотнуть виконт. – Тогда я очень рад, что больше не скотина, но ведь все это наделали Манрик с Колиньяром! Я про твою семью, если что.

– Они всего лишь захватили власть, не видели нас другие. Многие из них сейчас здесь и не видят уже эту девушку в розовом.

– Тогда почему ты не выбрал ее для кальтарина? Мы с Гизеллой и так все сбили.

– Это было бы слишком вызывающе. Насколько я знаю семью Гогенлоэ, у девушки в любом случае будут неприятности, но они бы и так были, причем даже более серьезные. Я всего лишь несколько исправил возникшую неловкость, заодно показав всем, кто оглядывается на регента, а значит, и на тех, к кому регент расположен, что появление девицы Манрик в родовых цветах не является поводом для травли. Если бы я продолжил уделять внимание Иоланте, а мы с ней достаточно дальние родичи, чтобы это допускало брак, создалась бы очень непростая ситуация. Тем более что у меня есть обязательства, которые не позволяют мне связывать свое имя с незамужними женщинами.

– Ты что?! – не допей Арно свой глинтвейн, он бы его разлил. – Обручился?!

– Пока нет, и отнюдь не уверен, что это вообще потребуется.

– Тогда что за обязательства и перед кем? Не перед Эдитой же!

– Перед известными тебе Мелхен и Селиной. Я не могу исключить, что кто-то из них, и хорошо бы не обе сразу, окажется в сложной ситуации, которую можно выправить лишь браком, пусть и фиктивным. Больше я ничего сказать не могу даже тебе, но я дал слово, и я его сдержу.

– Да кто тебе мешает?! Ну а если в сложной ситуации окажутся обе, я тебе помогу. Предпочел бы Селину, но и против рыжули ничего не имею.

– Я понимаю, как звучит то, что я сказал, – Валентин принялся расправлять манжеты, – но я не шутил.

– Как и я, – огрызнулся Арно. – Если понадобится, я женюсь и скажу, что так и было! Вот ведь, кляча твоя…

– Как водится, несусветная, – подсказал Валентин и поднялся. – Буду тебе весьма признателен, если ты останешься со мной весь вечер. Не хочу приватных разговоров слишком со многими здесь присутствующими.

– Вообще-то, – посоветовал Савиньяк, – проще довести парочку собеседников до сумасшествия, ты это можешь. Конечно, придется потерпеть, зато после этого к тебе никто не сунется.

– Возможно, – кивнул лучший друг, – я так и поступлю.

Они вышли удивительно вовремя. Слуга-капрал, тот самый, у которого Арно отобрал кувшин, приметил, куда они делись, и шел доложить, что герцога Придда ищет господин экстерриор. В этом не было ничего страшного.

– Надеюсь, господин Спрут, – как мог изысканно протянул виконт, – вы не собираетесь оставлять армию ради дипломатии.

Господин Спрут никоим образом не собирался.

3

– Это ужа-а-сно, – Аглая со страдальческим видом поставила чашечку, – ужа-а-сно. Вам надо выгна-ать буфетчика.

Тишина, окутавшая гостиную, показалась бы жуткой, не будь она смешной. Первой опомнилась Анна, дипломатично припав к чашке. Все, имеющие глаза, да видят: графиня Рафиано с наслаждением вкушает отвергнутый презренной тесемочницей напиток, зато имеющие уши не слышат ничего, ведь благородная дама не станет говорить с полным ртом. Рот виконтессы Карье был пуст, как и голова.

– Герцогиня Ноймаринен, – воскликнула спящая и видящая себя графиней дура, – не нуждается в поучениях разных…

– Выскочек! – гавкнула в одиночку завладевшая игривым диванчиком Фукиано. – Которым место в лавке!

– А не-е-е-которым, – Аглая томно вздохнула, – ме-есто в Багерле-е-е. Не-е-е-которые такие изме-е-нники!

– В Багерлее всякую рвань не берут, – теперь старуха взревела. – Всякую рвань сгоняют в Лору! Ворье, грабителей, шлюх, мошенников…

– Не надо о неприятном, – подала голос из своего угла маркграфиня. – Прошлое прошло.

– У шлюх память и впрямь коротка, – тут же сверкнула глазками Аглая, – куда им упомнить, замужем они или нет.

В ответ можно было бросить, что некоторые забыли, сколько лет жили во грехе и скольких детей в оном прижили, но графиня Савиньяк предпочла отодвинуть свой шадди, уронив при этом на каменный пол ложечку.

– Увы, – посетовала Арлетта, – но графиня Креденьи права. Мне, как урожденной Рафиано, искренность и непосредственность глубоко чужды, но слова прозвучали, и у меня больше нет выбора. Я вынуждена покаяться – буфетчик, которого мне прислал маркиз Фарнэби, истинный волшебник, и я должна была одолжить его нашей дорогой хозяйке. Геора, надеюсь, со временем ты меня простишь?

– Не я, – герцогиня хранила достойное дома Ноймаринен спокойствие. – Те, кто пьет шадди со сливками, от талантов буфетчика зависят меньше. Тебе следует просить прощения у южанок.

– То есть у меня, – Анна успела проглотить свое пойло и заговорила, – но мы с Арлеттой если и поссоримся, то не из-за морисского ореха.

– Оставьте ваше кривлянье! – раздразнить маркизу Фукиано было просто, а вот унять… – Может, вы в шадди и разбираетесь, только дело не в нем! К нам затесалась тварь из хлева, и я терпеть ее вонь не собираюсь. Вызовите кто-нибудь этого балбеса, ее муженька, пусть заберет свою грязнохвостую кощенку и впредь не выпускает.

– Кто бы сперва старую суку вышаркал! – Аглая сидела, отставив локотки, а казалось, что стоит, уперев руки в бедра. Луиза сетовала на собственные дурные манеры, но не считала, что набралась от матери. Она ошибалась.

– Печально, – все еще негромко заметила Урфрида, – что мы не в состоянии сами отстаивать свою честь.

– Но мы можем воспитать сыновей, – бодро не согласилась Арлетта, – которым это по силам.

Негромко стукнула дверь – Леона Ноймар предпочла выйти, но она оказалась единственной.

– Странная вещь – судьба, – маркиза Фарнэби воплощала собой изящную безмятежность. – Генерал Манрик счастливо избежал клинка вашего сына, но не прошло и месяца, как бедняжку убил предатель, который своим взлетом был обязан именно Манрикам.

– Рыжим давно следовало обрезать уши, – напомнила о себе Фукиано. – А их кормили и притравливали.

– Мой… – Георгия выдержала безутешно-красноречивую паузу, – покойный брат ошибался, очень ошибался, но сейчас у нас есть возможность исправить многое.

– И для начала выгнать взашей тех, кому при дворе не место, – старуха таращилась на Аглаю, как злобный рак на изящную пиявочку. – Георгия, кого ты тут развела?

– Лично поздравить его величество с днем рождения – право каждого дворянина, начиная с барона, – ровным голосом напомнила хозяйка. – Вы можете забыть о вашем короле, но король не может не принять тех, кто прибыл, а женатым дворянам этикет предписывает на больших приемах появляться в обществе супруги. Арлина, Анна, я уважаю ваши вкусы и поэтому предлагаю вам фрукты, но лично я хочу шадди. Кто-нибудь рискнет ко мне присоединиться или вы боитесь показаться недостаточно… аристократичными?

– Это ужа-асно, – Аглая слегка успокоилась и теперь вновь пела. – Я не па-а-анимаю, как вы это пьете.

– Боюсь, вы не понимаете многого из того, что мы делаем, – все же показала зубы герцогиня.

– Да-а-а… Я не понима-а-ю, как можно сбежа-ать от супруга, это та-ак безнра-а-вственно.

– Вы-то уж точно никуда не уйдете, – сверкнула глазками виконтесса Карье. – Куда вам идти? Только в конуру!

– Зато тебе в самый раз сбежать! Чертополох твой осел получит, а не сосну, зря ты с ним всю жизнь тухла, подметка жеваная!

– Уберите ее! – виконтесса вскочила, к потолку метнулась похожая на садовую соню тень. – Уберите… эту! Я за себя не ручаюсь!

– Виконтесса! – Георгия поднялась, сверкнули отлично ограненные камни. – Возьмите себя в руки, вам это должно быть по силам. Сударыня, я вынуждена вас просить нас оставить.

– Так не просят, – Аглая откинулась на спинку стула. – И я вам не прислуга и не подлабузница! Мой супруг и тессорий…

Дверь открылась удивительно вовремя, то есть не удивительно, поскольку открыл ее Рокэ, за плечом которого виднелась умница Леона.

– Я распорядился подать вино сюда, – весело заметил регент. – Обсуждать, как и когда отстаивать честь дамы, удобней вместе. И это заметно увлекательней той ерунды, которую мне пытались навязать супрем с геренцием, хотя война всяко приятней.

Глава 9

Талиг. Западная Придда. Бриско

Старая Придда

1 год К.В. 7-й день Зимних Ветров

1

Попробуй не расцеловаться с витязем, если ты господарь Сакаци и тебе в помощь лучший друг пригнал панцирный полусоколец, да еще столь своевременно! Савиньяк четырехкратно облобызался с седым чернобровым полковником, в чьих объятиях кости затрещали бы у самого Хайнриха, и, предоставив нового соратника Вальдесу, открыл еще холодный – аж пальцы липнут – футляр.

Рокэ был краток, весел и озабочен тем, что продолжало висеть над головой. Подробности о выигранном сражении предлагалось узнать у чернобрового Коломана, после чего как следует порадоваться и больше ни на что не отвлекаться. К концу Зимних Ветров Заль должен быть в Олларии, а Савиньяк – в Аконе, где самое интересное и начнется, что до остального, то братцы с Грато живы и молодцы, Коро со своим хозяином молодцы еще больше, а теньент Костантини наверняка пригодится, и вообще надо было его сразу брать…

– Ну? – Вальдес уже держал немалую флягу. – Будешь мыслить или тюрегвизý?

– Тюрегвизе ее зовут, – уточнил Коломан. – Радуйся!

Если алат был коварен и ожидал, что Ротгер закашляется и примется трясти головой, то он просчитался. После хексбергской «ведьмовки» тюрегвизе не страшна, как и наоборот.

– Радуюсь, – Вальдес сунул флягу Лионелю, – мансай они тоже прихватили, но мало, он сладкий, и я так и не попрощался с Линдой.

– Ужасно, – посочувствовал Савиньяк, делая глоток. – Мне обещан Костантини. Где он?

– С драгунами во дворе. За полковника его пока не спрошено?

– Пока мало за что спрошено, – и не только с Заля!

– Так для того и шли, – приосанился витязь, – мы спросим, они ответят. У кого голова останется, хотя, бывает, и лучше нас спрашивают…

– Перевязь Люра, – подыграл Ли, – удар Балинтов?

– Своими глазами видел, теперь и умирать можно, да только не скоро! Ох и повеселились мы у речонки одной, имечко запамятовал, трудные они у вас, язык сломаешь… А ведь как шли, скучно было – плащи чужие, девушки грустные, с того и ночи долгие.

– Ротгер тоже скучал. До вашего прихода. – Савиньяк еще разок глотнул тюрегвизе и заставил-таки себя отправиться к драгунам. Ничего не горело, напротив, теперь все складывалось до последнего камешка, но успокаиваться и поддаваться сидящим в засаде слабостям Ли не собирался. Впереди ждало «самое интересное» и, наверняка, страшноватое, а путь к нему лежал через пляски с бешеными зайцами и, весьма вероятно, через не самый простой бой.

2

Генерал Савиньяк с поднятым клинком несся прямо на прапрапраплемянника. Вокруг непонятно с чего горели хлеба, путались в конечностях с лишними суставами неизвестных пород кони, на мечах и кирасах вспыхивало решившее взойти на севере солнце… Подвиг, который рисуют вторую сотню лет, хотя сам генерал предпочел бы выжить и взять Паону. Брали павлинье гнездо другие, поскольку по милости отославшего резервы дурака Савиньяку пришлось контратаковать. Сражение он спас, но сам погиб. И что с того, что едва не загубившего всё генерала Алонсо Алва пристрелил на глазах командующего? Убитого это не воскресило, и потерявшему единственного наследника Морису Савиньяку пришлось спешно жениться, так что своим существованием они все в итоге обязаны прибитому болвану.

От мыслей о творящих подвиги и свадьбы дураках Арно отвлек средних лет господин, оказавшийся надорским бароном и почитателем Савиньяков вообще и Ли с матерью в частности. Пришлось выпить, но этим дело не ограничилось: у надорца имелись супруга и две дочери, которые Савиньяков тоже почитали.

– Прошу засвидетельствовать им мое почтение, – выпалил виконт, в последний момент не дав ухватить себя под руку. – Я срочно должен переговорить с… кузеном!

– О, – не дал сбить себя с толку любящий отец, – я видел виконта Рафле в Длинном зале и с удовольствием вас к нему провожу. Разумеется, я не намерен вмешиваться в семейный разговор, но, может быть, позже…

Грубить было не с чего, пришлось тащиться в Длинный зал. Барон не соврал: Рафле коротал время до танцев в обществе замужней сестры и молодых Дораков. Компания не вдохновляла, но для ожидания Валентина годилась, да и матери не придется объясняться с теткой Анной, которая и так озабочена «отношениями между мальчиками».

– Арно! – кузен Франсуа призывно замахал рукой. – Ну наконец-то!

– Так вы ждали именно меня? – виконт неторопливо поклонился дамам. – Я польщен!

– Это мы польщены, – улыбнулась Леони. – Я начинаю чувствовать себя принцессой.

– Тогда, – проворковал кузен, – где ваши ленты?

– Не все отличающие нашего Арно принцессы заплетают косы, – засмеялась кузина Екатерина. Ей было двадцать семь, и мужа ей давно поймали.

– Гизелла – герцогиня Ноймаринен, – напомнила Леони, – а станет всего лишь маркизой. Печально.

– Отчего же? – поддержал разговор Рафле. – Мы называем Салина и Дьегарронов маркизами, чтобы не называть герцогами, ведь тогда соберано оказывается королем.

– Как интересно, – рассеянно одобрила девица Дорак. – Корнелия Флашблау, и кажется, к нам…

– Лишь бы нас миновал поросячий кошмар! – в притворном ужасе воскликнул Дарзье. – Вблизи я его не вынесу.

– Но, – удивилась Екатерина, – вы же его совсем недавно выносили.

– Я неплохо владею собой, но поросячий Кальтарин пережил бы вряд ли. Графиня, какой дивный подарок! Вернее, два подарка сразу.

– Два? – подошедшая Корнелия скромно потупила глаза. – Я не совсем понимаю.

– Первый подарок, – галантно уточнил Франсуа, – вы. Что до второго, то я не совсем уловил мысль Дарзье.

– Она проста! – Наследник Дораков, похоже, был глуховат, а глухим вечно кажется, что их не слышат. – Вы, как справедливо заметил мой друг, прелестны, и кроме того, вы не привели некую девицу в поросячьих одеждах, чтобы не сказать наоборот.

– Почему я должна была приводить Иоланту? – Корнелия умела просто очаровательно удивляться. – Мы отнюдь не подруги, вот с Леони мы даже куклами обменивались.

– Вы с Леони просто прелесть, – умилилась Екатерина. – Вас не рассорила даже разорванная бедным Иоганном помолвка.

– Да, я зря опасался, – вмешался Дарзье. – Серна не станет искать общества свиньи, даже возьми та в зубы бумажный цветок.

– Серна ищет общества оленя, – Леони раскрыла веер, – и не она одна!

– Вы меня разоблачили, – Корнелия опустила глаза, – но мне в самом деле ужасно захотелось узнать про жука.

– Он большой и может укусить, это все, что о нем пока известно. – Арно понизил голос до почти шепота. – Франсуа, почему твой друг навязывает нам столь необычную для дворцов тему?

– Сам удивляюсь, – развел руками кузен. – Прежде я за ним такого не замечал.

– Прежде я не оказывался во власти кошмара, – Арно не показалось, Дарзье в самом деле говорил громче, чем надо, но глухим он не был.

– И на что он похож? – полюбопытствовал капитан Сэ, краем глаза заметив розовый рукав. Знакомый, ах ты ж скотина! – Я имею в виду кошмар.

– Он неописуем. Когда я обещал помочь графине Гогенлоэ, я не думал, что соглашаюсь стать свинопасом. Представляю, как бы я выглядел во время этого занятия, и мне становится страшно.

– Зря, – как мог проникновенно сообщил Арно. – Вы бы выглядели всяко не хуже, чем сейчас.

– Арно, – решила удивиться Екатерина, – теперь я не понимаю, что с тобой. Дарзье тебя чем-то задел?

– Именно, – нахально подтвердил Савиньяк, – я оскорблен за свою знакомую. Эдита достойна лучшего пастыря.

– Эдита? – захлопала отчего-то утратившими красоту глазами Корнелия. – Кто это?

– Гордость семейства Варнике. Если бы не война, Эдиту бы признали лучшей свиньей Придды, а может, и Надора.

– Милые кавалеры, – Екатерина укоризненно покачала украшенной трехцветными фиалками головкой, – вы явно голодны, иначе бы вы говорили о цветах или о нас, а вы говорите о будущих окороках.

– Никоим образом! – во весь голос запротестовал Дарзье. – Мы говорим исключительно о дамских прелестях и их противоположности. Я готов просить прощения у госпожи Эдиты. Она, вне всякого сомнения, красивей и приятней особы, которой я её невольно уподобил.

– Чтобы встретить госпожу Эдиту, вам придется проехаться в сторону войны, – теперь Арно говорил не тише корнета Понси. – Кроме того, я отнюдь не уверен, что вас к ней подпустят.

Разговорчик начинал привлекать внимание. По сторонам капитан Сэ не оглядывался, но впереди людей заметно прибавилось. Подтянулся упорно ожидающий своего часа надорец, мелькнул и пропал младший Гогенлоэ, развернули веера сестры Бигот.

– Решать за отсутствующих дурно, – бросился заполнять слишком уж красноречивую паузу кузен. – Оставим загадочную Эдиту в ее горах.

– Охотно, – кивнул Дарзье, – тем более сейчас неподходящее время для кабаньей или же оленьей травли. Простите, я должен найти и поблагодарить Валме. Печально, но теперь я его должник.

– Валмонам нужно только то, что им нужно, – Арно сам не понял, как оказался на пути собиравшегося удрать виконта. – Сукины дети им без надобности. Разумеется, я имею в виду не Готти, а тех, кто думает, что предвещает удачу.

– Господа, – мяукнула Корнелия, – мы с Леони ничего не понимаем…

– О да, – согласилась девица Дорак, – мы привыкли к другим беседам, эта становится неприятной…

– Вы, именно вы, могли оборвать ее в самом начале, – Арно слегка поклонился. – Но мы в самом деле рискуем запутаться в иносказаниях. Свиньи, серны, олени, собаки – это для притч.

– Тогда, – буркнул Дарзье, – объяснитесь. Я обещаю вас выслушать.

– Извольте. Вы с попустительства опекунов навязывали себя девице, которая, по вашему мнению, не могла вас отшвырнуть. Когда вас все-таки отшвырнули, вы принялись над ней за глаза издеваться, хотя по большому счету девушка достойна восхищения. Вас бы на то, чтобы пойти наперекор всем без надежды на поддержку, не хватило, да что там… Вас и с поддержкой-то не хватает, господин… Дурзье!

Сочиненная Валме дразнилка сработала отлично: наследник Дораков для начала слегка онемел, а потом залопотал, что, мол, так нельзя, неприлично, и при всем уважении к фамилии он не может этого так оставить. Дамы, поняв, что дело принимает серьезный оборот, не вмешивались, Франсуа тоже молчал. Видимо, дипломатично.

– Сколь упоительна бывает внезапная тишина, – переделал всплывшую в памяти слащавую ахинею Савиньяк. – Но она запоздала. Господин Дурзье не может чего-то оставить? Не соблаговолит ли он объяснить, чего именно, я весь внимание!

– Позволь к тебе присоединиться, – Валентин всплыл из своих глубин, как всегда, вовремя, – затронутая тема представляется исключительно интересной. Люди способны как оставить, так и перенести многое, но у каждого есть свой предел.

– У меня он точно есть, – тряхнул волосами Арно. – Сей господин имел наглость заявить о своем нежелании быть свинопасом, хотя решение принимал бы отнюдь не он. Я не сомневаюсь, что Эдита к нему по доброй воле не подойдет.

– Герцог Придд не слышал нашего не самого умного разговора, – вмешалась кузина, – не думаю, что его нужно посвящать в подробности.

– Я вернулся несколько раньше, чем вы полагаете, и слышал бóльшую часть беседы, – обрадовал Спрут. – Арно, на твоем месте я бы сказал примерно то же, но другими словами. Правда, последствия от этого не изменились бы. У тебя уже есть секунданты?

– Мы как-то не успели.

– Они настолько не успели, – заметил Франсуа, – что о дуэли как таковой речь еще не заходила. И вряд ли зайдет, по причине известного всем присутствующим эдикта. Мы все еще воюем.

– Мы? – так давать пощечину и если давать, то немедленно, или еще… поговорить? – Воюем мы, если под войной подразумевать место, где стреляют и скачут на лошадках. Если же под войной подразумеваются оскорбления тех, кто в ответ может разве что выйти в родовых цветах, то воюет твой приятель, и то из-за чужих спин. Господин Дурзье, зачем вам прикрытие? Боитесь, что при встрече лицом к лицу барышня вас поколотит?

– Я бы такого исхода не исключал, – согласился Валентин, – но положение в самом деле следует прояснить. Прошу вас не расходиться, я вернусь не позднее, чем через десять минут.

3

Теньент Костантини ничуть не изменился, то есть не стал ни трусом, ни умницей. Отпускать его к бывшим товарищам в одиночку было нельзя, проболтается, но показать следовало обязательно. Значит, через два-три дня на ойленфуртцев выскочит разъезд «маршала Лэкдеми», с которыми и будет теньент, сбежавший предупредить Савиньяка. Говорить станет Бертольд, а Костантини своей физиономией – свидетельствовать достоверность сказанного. Их дело устроить встречу уцелевших со времен Дарави офицеров с «Эмилем», пока на других дорогах заячьи разъезды совершенно неожиданно не наткнутся на… «вороных» все еще нет, значит, это будут алаты. Но не привычные легкоконные, а самые настоящие панцирники в медвежьих плащах. Витязи кадельцев попробуют перебить и перебьют почти всех, но кому-то да повезет, и Заль узнает сперва о появлении Карои, а затем и об обещании Савиньяка запечь зайца в семи и одном перце. Это ему не понравится, но выход шляпный умник отыщет сразу. Оллария! Столица, где его ждут и которую можно будет либо продать регенту, либо захватить для себя, но сперва нужно оторваться от этого кошмарного Савиньяка…

– Спасибо, теньент, – поблагодарил Лионель. – Бертольд.

– Да, монсеньор!

Первый полковой балагур, принявший после отъезда Давенпорта его роту, при всей своей живости офицером был толковым и к тому же слегка напоминал Ли не то его самого в первый торский год, не то Рокэ до Винной улицы.

– Костантини до конца рейда поступает к вам. Расскажите ему о наших делах, а завтра после полудня явитесь ко мне.

– Монсеньор, значит ли это, что мы можем выпить?

– Разумеется, у вас два повода на выбор.

– Приход алатов и победа у Хербстхен?

– Я ошибся, у вас три повода.

– К заячьей травле мы готовы!

– Спасибо, капитан.

– Не за что, монсеньор… То есть за что?

– За намек на очевидность. Приятного вечера.

Вспомнил ли в корпусе о дне рождения короля хоть кто-то, кроме Вальдеса? Вряд ли, армия и о дне рождения Фердинанда помнила не слишком, а рождения Франциска Невеликого и Алисы не праздновала из принципа. Отец рассказывал, как накануне высочайших торжеств в Торке у кого-то в роте обязательно умирала бабушка и все дружно начинали скорбеть. Если вдуматься, отнюдь не смешно.

– Томас, – тоже вышедший в синеватые сумерки Стоунволл тотчас остановился и вытянул руки по швам.

– Добрый вечер, господин маршал. Я хотел видеть полковника Рединга.

– Вы его увидите. – С некоторыми традициями надо заканчивать. – Вместе с другими офицерами через, скажем, два часа. Завтра начнем готовится к делу, а сегодня устроим праздник.

– Да, монсеньор. Победа над объединенными дриксенскими бесноватыми несомненно улучшит положение Талига, а подход алатской тяжелой конницы позволяет нам не зависеть от появления Шарли.

Значит, Стоунволл тоже не помнит. Не помнит никто, кроме Ротгера, а «верный подданный» Вейзель погиб. Будь артиллерист жив, он бы прижал памятливого племянника к груди, и правильно бы сделал. Королей, если они вредят королевству, убирать можно, вот чего нельзя, так это забывать о существовании монархов безвредных; это плодит сперва сильвестров, потом – фламинго и наконец – ызаргов.

4

Спать Ариго больше не тянуло, зато его затопила счастливая лень. Маршал наслаждался глинтвейном, необычной беседой и тем, что его ни о чем не спрашивают. Рудольф при поддержке супруги наседал с государственными делами на Алву, тот беззлобно отмахивался, графиня Савиньяк время от времени подкусывала то одного, то другого, а Людвиг, нужный здесь не более самого Жермона, откровенно дремал – почти бессонная ночь, куда денешься.

– Рокэ, – окликнула графиня Савиньяк, – тебе предстоит новое испытание. Вам не кажется, что его преосвященство напоминает черный линеал?

Либо епископа Доннервальдского не просветили насчет регентских привычек, либо он не внял, полагая, что пастырям светским и духовным пристало обсуждать дела в любое время и в любой компании. Его преосвященство вплыл в гостиную и прямым курсом направился к Алве, он в самом деле походил на многопушечный корабль, как их представлял всю жизнь просидевший в горах Ариго.

– «Императрикс», на первый взгляд, была поманевренней, – Алва с бокалом в руке обернулся к двери. – Он в самом деле вам нравится?

– Да, – быстро сказал Рудольф, – и я настаиваю на том, что преосвященный Тит будет лучшим кардиналом, чем Бонифаций, но сейчас я попрошу его уйти.

– Зачем? – регент приподнял бокал, разглядывая сквозь него то ли епископа, то ли свечи. – Говорить с ним все равно надо, а отложенная неприятность – это две неприятности. Арлетта, не покидайте меня, а то он займет ваше место.

– Когда мне интересно, – откликнулась графиня, – я не ухожу. Ты будешь вежлив?

– Я попробую, – пообещал Ворон.

– Рокэ, – Ноймаринен при своих субординацию не изображал никогда, – его преосвященство хочет с тобой поговорить о положении олларианской церкви.

– Господин регент, – у святого отца хватило мозгов обойтись без благословений, – наша церковь, как и наша держава, переживает не лучшие времена. Было совершено немало промахов и ошибок, их надо исправлять, но еще важнее не совершать ошибок в будущем. Я осознаю степень вашей занятости и поэтому изложил свои соображения на бумаге. Мне говорили, что вы не жалуете принятый в нашей среде витиеватый стиль, поэтому за образец были взяты военные рапорты. Вас я прошу лишь об одном – прочитайте.

– Зачем? – Рокэ допил вино и теперь смотрел на епископа. – Я охотно верю, что вы верите, что будете лучшим кардиналом. Возможно, это так и есть, но карте место, к тому же я не для того способствовал браку его высокопреосвященства и Матильды Алатской.

– Что? – не понял Ноймаринен. – Какой брак?!

– Ах да, вы же не знаете… Все вышло по наитию, но, кажется, сносно. Простите, епископ, я вижу герцога Придда, обычно он является по делу.

– Монсеньор, – Валентин по-военному щелкнул каблуками, да он и явился в мундире. Один из очень немногих. – Несколько минут назад возникла коллизия, связанная с эдиктом, временно запрещающим поединки.

– Я запретил дуэли, – напомнил Рудольф, – после прихода новостей о…

– О том, что я в Багерлее, – подсказал Алва. – Дело прошлое. Господа, надеюсь, все понимают, что с моей стороны запрет смертоубийства выглядел бы ханжески?

– Пожалуй… – Ноймаринен неожиданно улыбнулся. – Но отменять мой эдикт тебе придется в письменном виде.

– Графиня напомнит мне, когда я окажусь рядом с письменным столом. Валентин, передайте заинтересованным лицам, что я никоим образом не возражаю. Я даже не буду против, если господа станут на линию.

– Благодарю, Монсеньор. Я могу идти?

– Разумеется, ведь вас ждут. – Алва вновь взялся за бутылку, глинтвейн он не жаловал. – Епископ, вы намерены говорить о греховности кровопролития?

– Это бессмысленно.

– В каком смысле?

– Во всех. Вы не остановите того, что вам кажется правильным, а молодые дворяне не прекратят выяснять отношения.

– Действительно, но вернемся к вашему делу. Если вам важен Создатель или Талиг, вы обуздаете гордыню и приметесь помогать его высокопреосвященству. Если для вас главное наперсный знак, то извините… Придется ждать, пока святой Адриан не сочтет нужным сменить Бонифация на вас, если, конечно, сочтет. Да, вынужден вас предупредить, что несчастный случай с кардиналом вас к цели не приблизит, напротив.

– Сударь! – епископ побагровел, что подчеркнуло его седину. – На что вы намекаете?

– Я не намекаю, – Ворон улыбнулся и приподнял бокал, – я предупреждаю. Как показывает опыт, это необходимо. Скажи я загодя Манрику, что некоторых вещей лучше не делать, у вас не было бы ни малейшей надежды стать кардиналом, поскольку гнать Агния было бы просто не за что. Ступайте с миром.

– Это вы… мне?

– Помнится, я сейчас – глава церкви, а церковники любят, когда собеседники ступают с миром.

Удаляясь, епископ по-прежнему напоминал корабль, только теперь на него обрушились сразу штиль и шквал.

– Итак, – Рудольф был верен глинтвейну с медом, – его преосвященство тебе понравился.

– Возможно. В нем есть что-то от святого Оноре, хотя я бы предпочел Левия. Вы часом не знаете, как он относится к горностаевым линарцам?

– К каким?!

– К горностаевым, это очень важный признак.

– Знать не знаю. Бонифаций в самом деле женился на сестре Альберта?

– Вышло очень мило, кагетский Баата был в полном восторге. Рудольф, если у вас остались еще какие-нибудь регентские дела, сделайте их, пожалуйста, сами. Мне завтра в дорогу, а я с самой Хандавы не видел приличного праздника.

– Тогда с нашей стороны будет просто отвратительно тебя удерживать.

– И все же, – вмешалась герцогиня, – я это сделаю. Тебе не до мелочей, и ты в этом совершенно прав, но Рудольфу требуется помощь. Нам нужен малый регентский совет, такой, какой был при Катарине. Он ни в чем не мешал ни нам с Рудольфом, ни Проэмперадорам, но с неотложными делами справлялся. Люди, которые для этого годятся, здесь, дело за твоей подписью. Если потом тебе понадобятся отчеты…

– Упаси Леворукий, – Алва обвел зал глазами, адъютант подбежал немедленно, но регент предпочел крикнуть:

– Мэтр Инголс!

Толстый законник в черном неспешно расстался с почтенной дамой, и Ариго смог насладиться третьим приближением.

– Арлина, – рассмеялась герцогиня Ноймаринен, – а кого вам напоминает наш супрем?

– Тучу, – живо откликнулась графиня Савиньяк. – Одинокую тучу, которая при необходимости и за хорошее вознаграждение скроет солнце.

– Злюка, – шепнула Георгия. – Рокэ, я беру свою просьбу назад, тебе в самом деле пора веселиться.

– Только не за ваш счет! – шепотом же откликнулся Алва. – Садитесь, мэтр. Время выпить пару бокалов у вас есть. Мне нужен приличный регентский совет на все случаи жизни. Расписание, регламент, полномочия и все, что полагается… За ночь нужен! Завтра я еду, по дороге просмотрю и отвечу с нарочным. Успеете?

– Адвокат всегда готов к тому, что дело разбирается утром. С вашего разрешения, я буду не вино, а шадди, и не здесь, а в своем кабинете.

– Как вам удобней… – больше на законника Ворон не смотрел. – Музыканты из Ноймара?

– Кажется, да, – слегка удивился Ноймаринен, – я не вникал.

– Если из Ноймара, они должны знать нечто удобоваримое. Леона обещала подготовить Гизеллу к жизни на Марикьяре, а жизнь на Марикьяре – это море и танец.

Глава 10

Талиг. Старая Придда

1 год К.В. 7-й день Зимних Ветров

1

По разукрашенным залам бродили незнакомые по большей части господа, между ними сновали слуги, трещали свечи, мерцало оружие, в окна глядела вечерняя синева. Шаркало, бормотало, пахло смолистым дымком, горячим торским вином, а когда мимо проходили дамы, ароматической водой. Омерзительно, как в Агарисе, Роберу не было, не чувствовал он и напряжения. Происходящее его не касалось, здесь заправляли регент с Проэмперадором и куча других важных лиц, а маршал Эпинэ был простым гостем. Ну, пусть не простым, но ему незачем было прятать за улыбкой ненависть и неловкость, гадать, кому и что врать, как удержать Альдо, как не убить Кавендиша…

– Ты задумчив, – появившийся из-за угла Валме подхватил Робера под локоть. – А также красив и, того хуже, интересен. Мой тебе совет, будь осторожен.

– Ты о чем?

– О госпожах Гогенлоэ и не только. Сейчас самые высокочтимые из дам допьют шадди, тут-то и начнется.

– Да что начнется-то?

– Охота. В том числе и на нас с тобой, но на тебя больше. Неужели Арлетта не расписала тебе всей твоей завидности?

– Я жениться не собираюсь.

– Дочки и особенно маменьки полагают иначе, и по-своему они правы. Мы с тобой красивы, холосты и в фаворе, а это опасно, хотя мне проще, без папеньки меня кошки с две женишь! Рокэ прекрасен, но недостижим, его хорошо если в постель затащишь, а ты – человек честный.

– И что?

– То, что тебе следует избегать ситуаций, в которых честные люди женятся. И учти, некоторые присутствующие дамы могут знать тебя лучше, чем ты сам.

– Испугал! – рассмеялся Робер. – Арлетта с Жозиной… моей матерью были подругами, кому меня знать, если не ей?

– Графиней Савиньяк нас с тобой пугать глупо, но и ты, и я были вхожи в некий дом. Ты обратил внимание на оркестр и особенно на бывшую маркграфиню?

– Да, – не стал вдаваться в подробности Иноходец.

– Надеюсь, ты почувствовал руку?

– Руку?

– Чтобы дама стала произведением искусства, кроме самой дамы, нужен куафер, портной, ювелир, камеристка и барон Капуль-Гизайль. Глинтвейн будешь?

– Буду, но его здесь нет.

– И поэтому мы уходим, – Марсель поклонился худощавому господину с тремя орденами. – Гогенлоэ похож на цаплю, а тебе пора выпить.

– Как-то я кипятил вино Левию, – вспомнил Эпинэ, – и забыл, положил корицу или нет…

В здешний глинтвейн корицу не положили, только яблоки, пьяные вишни и мед. Робер помнил этот рецепт по Торке, у Капуль-Гизайлей такого не подавали.

– Я так и не понял, при чем тут барон?

– Тебя сбило то, что Урфрида не Марианна, потому шедевр у Коко и не получился, но где одна услуга, там и другая. Милейший Констанс вряд ли ограничивается дирижированием и советами по части портьер. Он знает, на что ты клюнешь, а от чего сбежишь.

– Подожди! Ты хочешь сказать, что эта Урфрида…

Так вот откуда это жуткое ощущение неправильности! У выходцев не бывает тени, а у маркграфини чужая тень, тень Марианны. Искаженная, расплывчатая, вроде и не узнать, а что-то царапает.

– Я хочу сказать, что барон оказался дамам Ноймаринен довольно-таки полезен, в Ноймаре же висит подлинный Коро, а, возможно, и Сольега. У тебя их нет, но тобой можно оплатить вечные ценности, так что будь бдителен.

– Лучше одолжи мне Котика.

– А знаешь, это мысль!

2

Чарльз в шестнадцатый раз напомнил себе, что на дежурство напросился сам. Даже не напросился – настоял. Ноймаринен был удивлен, герцогиня, рассчитывавшая на графа Давенпорта, откровенно недовольна, пришлось признаться в ненависти к дворцовым приемам и нежелании видеть памятные по Олларии лица. Ноймаринены поняли и оставили капитана в покое, однако теперь, вопреки всякой логике, он чувствовал себя обделенным.

Окна по зимнему времени были закрыты, да и ковры отлично глушили звуки, но что-то вроде отблеска музыки не давало спокойно сидеть над донесениями и отчетами. Чарльз пытался сосредоточиться и при этом словно бы видел, как в парадной половине дворца разряженные болваны раскланиваются друг с другом, обсуждают тех, кого видят, и еще больше тех, кого не видят. Кто-то наверняка заговорит о нем, и тот же Хейл скажет, что капитан Давенпорт на дежурстве. Разумеется, это истолкуют в том смысле, что его не пригласили, а значит, он что-то натворил. Отправка к бывшему регенту до завершения кампании вполне может сойти за отставку. Да, знаменитого Давенпорта не выставили из армии и не понизили в чине, но на большой прием его не пригласили. Генеральша Вейзель, если она об этом узнает, вообразит, что он или с чем-то не справился, или себя запятнал, а Мелхен не станет огорчать приемную матушку. В глазах болтливой вдовы нужно быть безупречным, а вдова любопытна, она всех расспрашивает обо всем. И еще она в восторге от Савиньяка. Еще бы, ведь он додумался до особой артиллерийской присяги!

– Герард, – окликнул Давенпорт составлявшего ему компанию теперь уже регентского порученца, – я буду тебе очень признателен, если ты объяснишь своей сестре, что на сегодняшнем дежурстве я сам настоял.

Брат Селины поднял голову от толстенной книги.

– Да, господин капитан, – пообещал он, – я все скажу, но зачем это Сэль? Она никогда о вас не спрашивает.

– Не в ней дело. Твоя сестра много с кем говорит. – Причем тогда, когда никто об этом не просит! – Мне бы не хотелось, чтобы она сказала ну хотя бы баронессе Вейзель, что… Давенпортов обошли приглашением.

– О таком Сэль никогда не думает, – Герард уткнулся было в свой томище, но поднял голову и улыбнулся. – И потом, я тоже отпросился у Монсеньора. Мне не хотелось встречаться с господином Креденьи и его супругой.

– Вот и мне много с кем встречаться не хочется, – воспрянул Давенпорт. – Как вспомню Фердинанда… Как же перед ним расстилались! Нас… дежурных офицеров эти господа не замечали, будто рядом никого нет. Говорили, словно сами по себе, объясняли, как они преданы королю, а потом либо удрали, либо переметнулись. В Старой Придде таких сейчас с полдюжины, не меньше! Теперь крутятся около Ворона…

– Он их разгонит, – Герард широко улыбнулся. – Монсеньор Рокэ не любит придворных.

– Я не об Алве! – Придворных Ворон и впрямь не жалует, а уж предателей! – Герцог и герцогиня Ноймаринен вынуждены… принимать тех, кто выказывает лояльность.

– Но ведь так положено. – Воистину братец змейки был цыпленком! – На дне рождения короля всегда говорят о верности. Мама видела то, о чем вы говорите, и как вы прыгнули, тоже видела. Не волнуйтесь, Селина знает, что вы герой, но не все герои годятся в мужья, особенно для Мелхен. Ее нужно понять, а у вас это не выходит.

– Так ты знаешь?!

– Конечно, – Герард с нетерпением покосился на свое чтиво. Давенпорт зачем-то приподнялся и узнал пресловутого Пфейхтайера. – Вы же сами хотели, чтобы о ваших чувствах знали все.

– Я хотел? – обомлел капитан. – Я?!

– Вы так сказали, когда стало известно, что соседи скоро принесут варенье, и вы объяснились с Мелхен при Селине. Конечно, она могла неправильно понять, но ей показалось, что вы хотите объявить о своих намерениях всем.

– Я и хочу! Итак, обо мне знает вся Акона.

– Нет, сударь. То есть от нас с Сэль нет, но при мне о вашем чувстве говорили драгуны. Кроме того, вас слышала наша кухарка, а у нее много родни.

– Отлично, – рычать на Герарда не за что, не зарычать на жизнь очень трудно, – и что обо мне говорит кухаркина родня?

– Мне не доводилось с ними говорить.

– А с драгунами доводилось?

– Да, они не верят, что у вас получится. Хотите, я сварю шадди, меня научил маршал Эмиль.

– Свари, – буркнул Давенпорт, чтобы услужливый герой заткнулся хотя бы на несколько минут. Герард аккуратно заложил страницу и исчез за ширмами, из-за которых вскоре запахло шадди и чем-то еще. Парень был славным и, похоже, отлично воевал, но лучше бы у него была другая сестра, то есть лучше бы проклятой Селины не было рядом с Мелхен. Кухарка… Драгуны… Сколько же вокруг болтунов, а Мелхен все принимает слишком серьезно. До Бертольда это не допирает, трепло не желает никому зла, но эта его привычка молоть языком… А другие и рады!

Запах из-за ширмы становился все сильнее, Давенпорт особым поклонником морисского пойла не являлся, но сейчас был рад и ему. В горячей горечи ощущалось что-то нужное, которое позволит понять… Только понять не вышло, раздались быстрые шаги, двери распахнулись, и Чарльз с трудом скрыл изумление.

– Добрый вечер, граф, – вежливо поздоровался Придд, – я счел возможным вас потревожить. Герцог Ноймаринен обо всем осведомлен, более того, именно он назвал ваше имя. В случае вашего согласия вас заменит капитан Бигот. Он уже вызван.

– Я не имею обыкновения обсуждать приказы.

– Это отнюдь не приказ. Мой друг виконт Сэ нуждается во втором секунданте и был бы рад видеть в этом качестве вас.

– Я готов. – Большой Руди на стороне Савиньяка, иначе он повел бы себя по-другому. – Могу я узнать, в чем дело?

– Разумеется. Виконт Сэ вступился за находящуюся в сложном положении девицу, которую за глаза оскорблял виконт Дарзье. Ситуация усугублялась тем, что Дарзье проявляет ощутимый интерес к состоянию, которое при определенных условиях может достаться мужу девицы.

– Я слышал про этого господина, – отбросил последние сомнения Давенпорт, – и ничуть не удивлен. Можете мной располагать.

3

Что от них с Валме понадобилось рыжей родственнице Придда, Робер не представлял, но встать при появлении дамы пришлось. Имени и тем паче зубодробительной фамилии Иноходец не помнил, вся надежда была на Марселя, и тот не сплоховал.

– Вам надоело общество, виконтесса? – Валме отодвинул от стола пустующий стул. – Мы вас понимаем. Более того, мы по первому же требованию избавим вас и от своего общества тоже.

– Виконт, я искала вас, – девушка выразительно покосилась на Эпинэ, оказывается, она была голубоглазой. – Мне надо… узнать одну вещь.

– Если это тайна, герцог Эпинэ немедленно нас покинет.

– Нет! – тревожный взгляд обшарил альков, добежал до портьер и Клементом шарахнулся назад. – Я хочу поговорить о фехтовании.

– Дамам больше пристал стилет.

– Я не собираюсь никого убивать.

– Даже защищаясь?

– Я еще не замужем… Младший Савиньяк хороший фехтовальщик?

– Он – Савиньяк, сударыня.

– Хороший или нет?!

– Впереди него вряд ли больше десятка, включая регента и братьев.

– А виконт Дарзье?

– Они дерутся?

– Да!

– Лионель Савиньяк предпочитает убивать, Эмиль – ранить, а виконт Сэ, насколько мне известно, с поганцами о вечности еще не беседовал, Дурзье – первый. Вы удовлетворены?

– Спасибо.

Повернулась и тут же споткнулась, кажется, наступила на подол. На глазах двух дубин!

– Прошу прощения, – Робер подал странноватой даме руку, – куда вас проводить?

– Мне все равно, моя накидка у камеристки, а она придет только когда все кончится.

– Вы ошибаетесь, – Валме тоже поднялся. – Когда все кончится, придет только Создатель, если, конечно, придет, в чем многие обоснованно сомневаются. Сейчас должны начаться танцы, собственно, они уже начинаются. Слышите?

Людское гудение за портьерами в самом деле растворилось в тягучих, плавных звуках.

– Коломба, – с ходу определил Валме. – Ваше платье, виконтесса, с ней справится. Робер…

– Разрешите, – спохватился Эпинэ, – попросить вас о сча…

– И кто только это выдумал?! – виконтесса густо покраснела. – Счастье?! Только не здесь и не от танца с… дорогими невестами!

– Неприятный вам оборот выдумали церемониймейстеры королевы Алисы, – услужливо объяснил Марсель, – но не печальтесь. Регент не терпит дурновкусия, так что алисианское безобразие скоро вымрет, а двор заговорит на кэналлийский лад. Поверьте, это будет красиво, но сейчас вам лучше немного потерпеть. Коломба с герцогом Эпинэ на какое-то время вас защитит, а дальше вас будет защищать фрейлинский патент.

– Мне его не дадут!

– Пари, сударыня? Вы получаете патент и отдаетесь на милость портного моего папеньки. Вы не получаете патент, и я делаю предложение графине Дорак.

– Благодарю вас, – в этот раз она не запуталась, но чуть не содрала портьеру. В альков рыжим котом прыгнул свет и растянулся на каменном полу. Виконтесса перехватила поудобней свои юбки и исчезла за спинами устремившихся в Длинный зал гостей.

– Кто она? – спросил Робер, глядя вслед гостье. – У нее что-то случилось?

– Можно и так сказать. Это старшая внучка Манрика, по матери она Гогенлоэ, но это не столь существенно.

– Так это из-за нее… Это на ней хотели женить Фердинанда?!

– Родичи наверняка хотели, но теперь у них другие заботы, особенно у Гогенлоэ. Крысы не только сбегают с кораблей, но и лезут на них.

– Постой! – перебил Эпинэ, вслушиваясь в ставшую вдруг непонятной музыку. Виолины словно сбесились, вытворяя нечто им не положенное. Мало того, сквозь вихри то сплетавшихся, то разбегающихся мелодий рвался звонкий ритмичный перестук, будто вдали по льду шла кавалерия. Или не по льду, а по блестящим, как черное стекло, камням, а вокруг кружил пепел и кричали хищные птицы. – Что это?!

– Четверо конных, – непонятно объяснил Валме. – Приехали. Не желаю их слышать и тем более видеть.

– А я посмотрю, – бросил Иноходец, почти выскакивая навстречу непонятной мелодии, заполонившей анфиладу и при этом словно прибившей человеческую ораву к стенам. Дамы растерянно обмахивались веерами, кавалеры переминались с ноги на ногу. Робера как-то вынесло в первый ряд, впереди лежала пустота, она манила, как манит пропасть или тонкий лед. Лед, по которому уходят черные кони.

4

Странный напев стих, как стихает на пороге бури ветер; взамен запела, что-то предвещая, труба, а люстры вспыхнули свихнувшимися звездами, словно всплывавшими из колодезных глубин. Эпинэ потряс головой, отгоняя наваждение, звезды попытались стать свечками, виолины очнулись и запели, получалось странно, будто в грозу защелкал соловей.

А-а-а-й мориска, мориска с шелковой гривой,

А-а-а-й мориска, жди меня под оливой…

Он никогда не слышал этой песни, не слышал, не знал, не понимал, и созвездий таких не видел, и вспоровшего небо острого утеса.

А-а-а-й мориска, мориска, пьющая ветер,

А-а-а-й мориска, жди меня на рассвете…

Женщина в багряном и белом выходит на середину зала. Боком, как рассвирепевшая кошка. Чужая и при этом знакомая, она вскидывает руки, закидывает голову, делает шаг назад, резко разворачивается… В черной гриве что-то алеет, мечутся тени, сходят с ума струны и ветры, море лижет облитый закатной кровью берег, на мокром песке следы – женские и мужские.

– Это будет шикарно!

Валме! Всего-навсего Валме бросает слуге шпагу с перевязью, машет рукой, то ли прощается, то ли манит за собой, идет, бежит навстречу девушке в сиреневом, двое почти сталкиваются и отскакивают назад. Всего их там, впереди, пятеро – трое мужчин и две женщины. Та, в сиреневом и… Леона! Маркиза Ноймар, будущая герцогиня, неслучившаяся королева, невеста Арсена, так и не ставшая его женой.

– Эпинэ!

– Мы вас ждем!

Ждут? Его? Кто?! Позади разряженные люди – ненужные, удивленные, зачем они тут? Зачем тут ковры? Зачем флейты, камзолы, отбирающий небо потолок?

– Сударь, оставьте вашу шпагу мне.

– Шпагу?.. Спасибо, Валентин.

Он же не сумеет! Кэналлийцем надо родиться, а ты видел лишь маки, заливающие позднюю весну кровью.

– Ро! Сюда! Эномбрэдастрапэ!

– Лэйе Астрапэ!

Птицей вскрикнула скрипка, что-то громко застучало. Будто у дворца появилось сердце, будто в него ворвалось счастье.

Голову кружит запах цветов и горячей пыли, собирается гроза, но звезды еще сияют. Гитарный бой, винно-красные цветочные гроздья в черных волосах, вскинутые руки. Да нет тут никаких гитар, только виолины и еще что-то, отбивающее ритм. Ничего, Дракко может догнать мориска, ну или хотя бы не отстать.

– Может, Ро, еще как может!

Ворон! Они вместе на вершине озаряемой синими зарницами скалы, они и женщина с крыльями, ее нельзя ревновать, ее нельзя забыть, от нее нельзя отказаться. Вверху – небесная тьма, внизу грохот прибоя, а до утра далеко, как до смерти, которой не бывает, не может быть! Молнии вспарывают черный бархат, женщина расправляет крылья, у нее кошачья голова, ну и что?! Она прекрасна, жизнь не может не быть прекрасной, а гроза дарит крылья всем.

– Это было прекрасно, но хватит с меня,

Здесь нужны птичьи крылья и сердце коня.

– Сударь, возвращайтесь! – кричит вслед Марселю Арно.

– Мы будем ждать! – подхватывает та, с кем он танцует, ярко сияют люстры, хрусталь дробит, мелет звезды в радужную пыль.

– Я вас… не знала, Ро!

– Я тоже… сударыня!

– Леона, Ро! Леона…

Хлопают в ладони друзья, толкаются зрители, они есть, и их нет… Нет никого, только двое в отсеченном песней круге… Не важно, что будет, когда отзвенит гитара, когда придет гроза, когда пройдет ночь. Они никогда не увидятся вновь, они будут вместе до конца времен. У них не будет ничего, у них есть всё… Эта ночь, эта песня, этот ветер, что ласкает молнии. Прошумят крылья невидимой и неведомой птицы, пробежит пламя по телу лозы, это еще не вино, это только солнце, только танец, только пламя, пламя, пламя…

Четыре звезды в глазах, жемчуг смерти,

Четыре кинжала в сердце, берег песни,

Четыре песни в сердце, пламя лета,

Четыре лета в песне, голос сердца,

Четыре звезды в глазах…

Четыре звезды – это память, тень памяти – это гордость, тень гордости – это нежность, сердце нежности – это осень, сердце осени – это пламя, четыре пламени – это песня.

Бьют оземь молнии, бьют оземь каблучки, мечутся тени, взлетают руки. Мы идем друг к другу, нам не дойти; мы уйдем в ночное небо, мы останемся; мы сгорим в огне зари, но родится вино. Вино – кровь жизни, жизнь – тень огня, огонь – песня вечности.

Песня радости в песне боли, песня солнца и песня ночи, песня встречи и песнь утраты, шум прибоя и плеск отлива, это схватка тебя с тобою, это ветер в ветвях оливы. Ветер в кронах, и звезды в море, звезды в сердце и звезды в небе, старый шрам над сломанной бровью, юный месяц, зеленый стебель. Плачут росы, смеются губы, мчатся кони призрачным кругом, что спасает, то догорает, станет стебель лозою старой, станет ветер песком и камнем, станет камень слезой и морем, все исчезнет, чтоб повториться, все вернется и струны тронет…

Ночь кончилась внезапно, будто рухнула загнанная лошадь. Ни грозы, ни моря, над головой потолок, вокруг люди. У Валентина в руках охапка шпаг, рядом Арно утирает лоб, светлые волосы слиплись, Валме расправляет манжеты, герцогиня Ноймаринен улыбается и сдвигает ладони, зачем она здесь? Зачем здесь она?

Толпа шевелится, аплодирует, подступает, улыбаясь множеством ртов, от этих улыбок становится душно. Их не хочется видеть, и Робер резко отворачивается, чтобы столкнуться взглядом с Вороном.

– Проклятье, – смеется тот, ловя губами воздух, – у них струны не выдержали. Браво, Ро!

– Браво, – вторит женский голос, – браво, Ро.

Это всего лишь маркиза Ноймар, но в волосах у нее алые цветы, неужели они были и раньше? Неужели он их не заметил?

Глава 11

Талиг. Старая Придда

1 год К.В. 7-8-й день Зимних Ветров

1

Музыка оборвалась, графиня Савиньяк устояла, то есть усидела. Женщина не могла бы поручиться, что именно ее удержало – почтенный возраст, тяжеленное придворное платье, боязнь не ко времени расчувствоваться или необходимость все замечать.

– Удивительно, – Рудольф был озадачен, но, несомненно, доволен, – Рокэ готов плясать всегда, Савиньяки без кэналлийских фортелей не Савиньяки, но Эпинэ с Валмоном когда успели набраться?

– Виконт Валме танцевал иначе, чем прочие, – очень равнодушно заметила Урфрида. – Зрелище в самом деле необычное, и я бы не сказала, что оно годится для дворца.

– В тебе слишком много севера, – не согласилась словно бы помолодевшая Георгия. – Алва позволяет себе многое, но лишь там, где это уместно. Регент – не талигоец, он это помнит сам и напоминает другим. Алва защитит Талиг от любых врагов, но внутренними делами придется заниматься талигойцам.

– Для меня это слишком сложно, – Фрида улыбалась, но Арлетта могла поклясться, что бывшую маркграфиню что-то бесит. – Любопытно, когда Алва успел вступить в сговор с Леоной?

– Утром, – зевнул Людвиг. – Они возились со своим распрекрасным шадди и сговаривались. Только не спрашивай о подробностях, я кэналлийский после бессонной ночи понимаю через раз.

– Не думаю, что, выспавшись, ты поймешь больше, – покачала головой Георгия. – Кэналлийцы и алаты – прекрасные друзья и надежные союзники, но они ближе друг другу, чем нам.

– Нам? – растерялся выспавшийся не больше Людвига Жермон. – Я всю жизнь провоевал в Торке, но с алатами мы спелись с ходу. Это в тылу не знаешь, как кого понимать.

– Да уж, – поддержал друга маркиз Ноймар. – За нашими спинами потеплело, вот и повылазили. Мы их не поймем, они нас – тем паче, а денег на прокорм этой своры ушло немерено. Отец, я прав?

– Нет, – отрезала герцогиня. – Чтобы вы побеждали, «за вашими спинами», как ты изволил выразиться, всё должно быть в порядке. Арлина, я очень надеюсь, что твой сын с Дарзье не поделили девицу. Сами не поделили.

– Увы, – сощурилась графиня, – насколько я поняла, они не поделили свинство.

– Именно, – Рудольф всем телом – менялся ветер, и герцога донимала спина – повернулся к супруге. – Дарзье нарвался, и поделом. Я велел Лизобу подштопать, кого потребуется, на месте, а пойдет ли наука впрок, поглядим. Боюсь, нечестные перевязи нам еще не раз аукнутся.

– У Дораков слабое сердце, – устало, словно продолжая нелегкий разговор, напомнила Георгия.

– Со слабым сердцем либо не идут в кавалерию, либо уходят в отставку, а Дарзье хворым не кажется.

– Некоторые болезни проявляются не сразу, – герцогиня протянула обе руки вперед, приветствуя вернувшегося регента и одновременно прекращая спор. – Рокэ, вы с Эпинэ меня просто потрясли! Изумительная неожиданность.

– Неужели? – удивился Алва. – Людвиг, так ты решил сохранить интригу?

– Матери так интересней, – выкрутился маркиз. – К тому же про Эпинэ я не расслышал.

– Мне помогал виконт Сэ, Эпинэ просто расправил крылья.

– А Валме?

– Его тоже подхватило, но по-бакрански.

– Признаться, – понизила голос Георгия, – я чудом себя сдержала, но что все это значит?

– То, что наши судьбы лепят случайности.

– Пожалуй… И все же объясните.

– Извольте. Быть счастливым на Марикьяре можно, лишь танцуя. Умение приложится, главное – броситься со скалы и расправить крылья. Останься ваша младшая дочь сидеть, я бы предложил расторгнуть помолвку.

– Какая странная проверка, – герцогиня поправила браслет. – Но вы правы, у Эпинэ в самом деле есть крылья.

– Не пора ли подумать о прочих гостях? – похоже, Урфриду раздражали разговоры о Ро. – Господин регент, вы не возражаете против банальных танцев?

– Банальности необходимы, – Алва пригладил волосы, – без них оригиналом просто не прослыть. Герцогиня, так вы не сердитесь на мою будущую родственницу?

– Я не сержусь даже на Леону.

– Это как раз несущественно. Людвиг достаточно самостоятелен, чтобы злиться на жену без родительской подсказки, но он не злится, он хочет спать.

– Хочу, – наследник Рудольфа очень славно улыбнулся, – и пойду, как только смогу убраться. На перевалах гораздо приятней.

– Лично я намерен убраться прямо сейчас, присоединяйся. Гости сочтут, что мы удалились обсуждать что-то судьбоносное.

– Вот спасибо, – оживился Людвиг, – но если мы возьмем еще и Жермона, наш уход будет выглядеть убедительней.

– Тогда завтра вы вообще не проснетесь, – припечатала герцогиня. Изящная рука приподнялась, подзывая бывшего наготове секретаря. – Пусть открывают танцы. Рокэ, ваше неучастие хотя бы в первой коломбе будет выглядеть странно.

– Ему не привыкать, – вмешался Рудольф, – но лучше бы ты сбежал после.

– Мы сбежим не после, мы сбежим вовремя. Людвиг, Ариго, идемте и ничего не бойтесь. Вы не деретесь и не уезжаете, зачем вам просыпаться? Графиня, я могу рассчитывать на ваш шадди и ваш чернильный прибор?

– Лицемеришь? – укорила Арлетта. Она могла ошибаться, но Рокэ что-то очень не нравилось, и это что-то не получалось ни застрелить, ни прогнать.

2

Арно приучили исполнять даже самые глупые обещания, лишь бы от них не было вреда. В просьбе девушки, с которой они так отлично плясали, ничего дурного не пряталось, но сперва следовало отделаться от надорского барона, объявившегося, едва виконт обтер лицо и опоясался шпагой.

– Вы выказываете поразительные таланты, – выразил свеженькое восхищение зануда. – Есть ли то, что не по силам Савиньяку?!

– Есть, – заверил Арно, прикидывая пути к отступлению. Грубить не хотелось, знакомиться с провинциальными девицами и присоединяться к, судя по слащаво-чинной мелодии, возобновившемуся занудству – тем более.

– Простите, сударь, – упрямился заступивший дорогу надорец, – я не могу вам верить, и моя супруга, вне всякого сомнения, тоже не поверит.

Способа вежливо отделаться от собеседника, проскочить мимо выстроившихся в полудохлую шеренгу танцоров и шмыгнуть за угол Арно не видел, но судьба смилостивилась – из-за обвитой черно-белым полотнищем колонны показался Валентин.

– Простите, сударь, – на то, чтобы отвесить поклон, виконта все же хватило. – Я должен обсудить со своим секундантом условия поединка. Прошу вас за мной не следовать, мне нужно… хорошо выспаться.

– Конечно-конечно, но мы ни на минуту не усомнимся…

Арно взял с места в карьер, и барон отстал, но с него сталось бы возникнуть вновь.

– Валентин, – виконт ухватил друга под руку, – выведи меня отсюда, а потом договорись с Рафле про завтра, а то может неудобно выйти. Я тут наврал, что нам надо обсудить поединок, после чего я отправлюсь спать, но вообще-то меня ждут в Старом Арсенале. Не волнуйся, все прилично, при нас будет маркиза Ноймар.

– С удовольствием навещу Старый Арсенал, – на сей раз каменная физиономия Валентина была кстати. – Как-никак мы в прошлом году встретились именно там. Помнишь?

– Лучше спроси, помню ли я, каким балбесом был?

– Тем не менее мы, я и Ирэна, тебе очень обязаны. Если бы не наша стычка, генералу Ариго вряд ли бы пришло в голову взять меня к себе, а именно это определило нашу судьбу, но я имел в виду другое. Понси провел меня в Старый Арсенал через деловое крыло, дорогу я запомнил, так что твоего барона мы обойдем в любом случае.

– Стратег!

– Не преувеличивай. С Рафле я уже переговорил, так что ты сказал чистую правду. Будешь слушать или отложим?

– Буду. Процитировать тебе Баваара?

– Я помню, как меня называют. Время дуэли – завтра, как только рассветет, в небольшом дворе рядом с казармами.

– Знаю по прошлой зиме, ты тогда такой поединок испортил… Вальдес с Райнштайнером просто чудеса творили!

– Весьма сожалею. Виконт Рафле и виконт Таур, именно они представляют Дарзье, предлагали найти место поукромней, но я им напомнил, что регент открыто поощрил дуэлянтов в их намерении. Слова Алвы очень быстро разошлись, прятаться нет ни малейшего смысла.

– И тащиться далеко лень, – одобрил поощренный дуэлянт. – Не перед парадным входом, и ладно. Как драться будем?

– Условия дуэли обговорили как компромиссные – не до первой крови, но и не до смерти. Как в свое время предложил Руперт, «пока один из противников не потеряет способности продолжать поединок». Герцог Ноймаринен разрешил, вернее велел, обратиться к своему лекарю и предложил во вторые секунданты Давенпорта, я с ним уже договорился.

– А как с линией?

– Насчет линии вопрос даже не поднимался. Полагаю, это сочли шуткой Алвы, хотя допускаю, что это разрешение в будущем может пригодиться.

– Будущее будущим, а здоровье скотине я подпорчу, легкой раной в руку-ногу не отделается. Вы сами не деретесь?

– Я предложил, но Рафле и Таур не имеют к тебе никаких претензий. Они согласны оказать не самому близкому приятелю услугу, не более того. Таур даже обмолвился, что поведения Дарзье не одобряет.

– Лапушка какой.

– Он в сложном положении, для него сложном. Что ты думаешь о сегодняшнем празднестве?

– Я о нем не думаю, и вообще, что может знать торский вояка о дворцах? Это ты у нас столичная штучка, вот и сравнивай.

– Именно это я и делаю. – Впереди был танцевальный зал, и Валентин ускорил шаг. – Ты понимаешь, что мы на этом действе оказались случайно?

– Еще бы! Не проститься с Вольфгангом было бы не по-людски, а раз уж нас все равно сорвали, пришлось заехать. Ничего, дефилирование я как-нибудь переживу, зато мать рада.

– Я о другом. – Теперь они шли за колоннами вплотную к стене. – Неожиданностью стало появление регента на севере. Я выяснил, когда в Старую Придду вернулся граф Литенкетте, который видел герцога в Лаик. За прошедшее с тех пор время хоть Дораки, хоть Карье могли получить разве что приглашение на Октавианские празднества. О том, что сегодняшний прием задумали, самое позднее, в середине осени, свидетельствуют и туалеты приглашенных дам.

– И что? Было паршиво, ну так в Двадцатилетнюю и хуже приходилось, а королевские дни не отменяли. И правильно, пусть все видят: мы в порядке.

– «Пусть все видят», – повторил Валентин, – но в том-то и дело, что съехались далеко не все. Или приглашения рассылали очень избирательно, или некоторые из гостей явились независимо от приглашения, но не в Старую Придду. Именно сюда начали съезжаться совсем недавно.

– Ты выяснял? – не выдержал Савиньяк.

– Совершенно верно. Твоя мать ничего на сей счет не говорила?

– Говорила, чтобы я шарахался от девиц на выданье, я обещал.

– По тебе не скажешь.

– То есть?

– Октавию девицей на выданье пока не назовешь, но твой выход с Гизеллой Ноймаринен меня поразил. Тебя это имя прямо-таки преследует.

– Так получилось… Не беда, Гизелла все равно просватана за Берто. Надорский барон! С семейством…

Они целеустремленно прошли мимо надорцев, причем Валентин не преминул отвесить поклон. Прилагавшееся к оному выражение лица, крайне вежливое, заставило заботливого отца попятиться.

3

На крышу – в большом дворцовом туалете со шлейфом? Достойный финал оказавшейся непредсказуемой мистерии! Арлетта заткнула отороченный кем-то седоземельским хвост за пояс-цепь и без затруднений пролезла в стрельчатую дверцу. За ней ждали балюстрада, тоненькое, вцепившееся в черепицу деревце и звездно-лунная пропасть.

– Спасибо! – от души поблагодарила графиня. – Здесь можно во всех смыслах отдышаться. Когда ты решил объединить Марагону? И зачем?

– Кажется, утром, а зачем… Должен же я что-то отобрать в ознаменование своего возвращения. Молодой Фельсенбург мне симпатичен, а вам?

– Он ладит с Арно.

– Со мной тоже. У дриксов была сотня с лишним лет, чтобы либо вырезать марагов подчистую, либо приручить, они же предпочитали разводить врагов. Бергеры не могут бросить марагов на произвол судьбы, а дриксы не могут их терпеть, у нас единственный выход – отобрать Северную Марагону прежде, чем Руперт станет кесарем.

– Ты обещал взять Гельбе после похорон Арно, – напомнила Арлетта, – потому что не мог больше ничего для меня сделать. Предложи кесарии, когда она вновь станет таковой, обмен. Марагона лучше.

– Вы не видели Гельбе в цвету, – Алва протянул прихваченную в адъютантской трубу. – Взгляните хотя бы на звезды.

– Обязательно, – улыбнулась женщина, – это способствует… нужное слово подбери сам.

Звезд было множество, и смотреть на них можно было хоть до утра. Арлетта опознала висевшие над городом созвездия, полюбовалась лунными пятнами и вернулась на заиндевевшую крышу.

– Спасибо за вечность, но что тебе нужно?

– Чтобы вы вспомнили Веннена, Лахузу и последнего Эрнани. Все они так или иначе упоминают Малую Кошку.

– С ней что-то не так?

– Возможно.

Арлетта вскинула голову, звездная мелочь исчезла, но крупные звезды продолжали мерцать, будоража душу. Поэты всегда будут писать о звездах, иначе какие же они поэты?

– Подскажи! – потребовала графиня.

– «Бриллиантовые очи вечно щурит тварь ночная…»

– «Встанет над храмом серебряный зверь молчаливый,

Он лишь один непредвзятым свидетелем будет»… А что про нее у Эрнани?

– «Снежный, вымораживающий взгляд». Если вы ничего не заметили, сравните стихи с оригиналом.

– При Эрнани глаз у твари был серебряным, а сейчас… позеленел? В скверне тонет не только земля, но и небо?! Причем давно.

– Давно?

– На моей памяти око Малой Кошки всегда отливало зеленью.

– Валме, Герард, Уилер со своими парнями и семейство Варнике видят его белым. Ариго, Эпинэ, Придд, Арно и я – зеленоватым.

– И что?

– Пока не знаю. Возможно, те, кого называли эориями, могут узнавать друг друга, взглянув на звезды. Спускаемся?

– Так сразу? Шадди лучше пить, слегка замерзнув. Георгию волнует завтрашняя дуэль, а нужно ли беспокоиться мне?

– А что вам подсказывает сердце?

– Что полагающие себя умными гости проведут ночь в размышлениях. Ли вытащил Манрика из Бергмарк, девица Манрик самовольно надела родовые цвета и явилась в них ко двору, герцог Придд представил ее королю, а наследник Валмонов выбрал для кальтарина, выхватив из-под носа у наследника Дораков, с которым немедленно затеял ссору младший Савиньяк. Мало того, подоспевший Придд повел дело так, что ссора обернулась дуэлью. Ну кто поверит, что это случайность?

– Никто, но где в этом раскладе мы с вами?

– Я пока нигде, но, если девицу не сделают фрейлиной, мне придется плеснуть в огонь масла. Что до тебя, то своим танцем ты окончательно всех заморочил. Истосковавшийся без войны и доступных дам регент походя разрешил поединки вплоть до линии, спихнул скучные бумаги подвернувшемуся законнику и пустился в пляс. Остается залезть ночью в чье-то окно, а утром умчаться.

– Я умчусь, – заверил Алва, – что до окон, то по случаю зимы их замазали, так что ночь я проведу с вами. Арлетта, почему бы вам не отправиться в Альт-Вельдер? Вдова Курта должна наконец родить, а графиню Ариго нужно поддержать.

– Почему ты меня гонишь? – Арлетта уставилась на звезду, та ответила зеленым кошачьим прищуром. – Не спорю, здесь собралось омерзительное общество, но отсидевшиеся и выждавшие омерзительны всегда.

– Тем более не стоит на них смотреть. Сады есть не только в Альт-Вельдере, по дороге можно передумать и повернуть на юг. Вы так давно не были в Алвасете, если выехать на неделе, можно успеть к цветению гранатов.

– Хуан будет счастлив, – графиня отвернулась от неба, давая понять, что пора спускаться. – Росио, я уеду лишь в одном случае: если я мешаю вашей с Ли игре. Всех цветов не пересмотришь, а все сады мира не заменят ветки, которую сломал бы для меня Арно. Только честно: я вам мешаю?

– Нет.

Он был краток, он не врал. Не врали и звезды, но понять их было непросто; Левий пытался и даже что-то нашел, но его Фульгат встал против солнца, а с фланга ударил Найер, и кардинала не стало. Рокэ переживал и худшие сочетания, как и Ро, гороскоп которого никак не желал сходиться с судьбой. Три более чем вероятных смерти, а между ними два тихих домашних счастья и монашество… Вот и понимай как знаешь!

4

– Всё было бы иначе, – пробормотал Эпинэ, глядя куда-то за вечно горящую деревню. Он смотрел на отполыхавшую больше сотни лет назад Каделу и пытался думать, пока не раздались какие-то голоса. В Старый Арсенал мог войти кто угодно, вошли Арно Савиньяк с Приддом. Женщины, кажется, уже были здесь, просто Робер их не замечал, пока одна не присоединилась к нему. Та, с которой он танцевал, если накатившее безумие было танцем…

– Всё? – переспросила Леона Ноймар, урожденная Леона Салина, она успела переодеться, а, может, он вновь принял бред за явь. – Так не бывает, небо – это всегда небо.

– Вы были молоды и об этом не думали, никто не думал. То, что случилось, просто в голову бы никому не пришло!

– Мы и сейчас молоды, – маркиза была серьезна, как смотрящая в окна ночь, и так же холодна. – О чем никто не думал?

Говорить о некоторых вещах и страшно, и непорядочно, только смолчать не вышло.

– О том, как одно тянет другое. Фердинанд был вам отвратителен, вы отказались от брака, королю сосватали Магдалу, она умерла. Следующей стала Катарина, но за ней не было никого, а Фердинанд ни на что не годился… Вас бы те, кто дорвался до власти после Сильвестра, тронуть не посмели, а, значит, не было бы и этого треклятого восстания. Люра бы не переметнулся, Рокслеи бы не рискнули… Простите.

– Мне вас прощать не за что. Скажите лучше, кто вам сказал про меня и Фердинанда.

– Так ли это важно?

– Женщинам всегда любопытно, кто про них сплетничает. В Эпинэ, когда я там бывала, о таком не слышали, иначе покойный герцог пришел бы в восторг, а своих восторгов он не скрывал.

– Вы правы, я узнал этой осенью.

– Странно… – Женщина поправила локон, и Робер внезапно вспомнил этот ее жест. – Я не могу знать обо всем и не представляю, кто в Эпинэ, ведь осенью вы были именно там, мог так занятно соврать и, главное, зачем. Все в самом деле прошло, так прошло, что утратило всякий смысл.

– Сударыня!

– Что с нами делают разлука и вежливость! Я – сударыня и еще маркиза, вы – герцог, мы друг друга почти не знали, чего удивляться, что мы друг друга не узнаём.

– Мы говорили о сестре, о… королеве Катарине. О том, что она не смогла сказать «нет», а вы смогли.

– Думаю, в самом деле смогла бы, но для этого потребовалось бы нечто большее, чем отсутствие любви.

– Сударыня…

– Герцог! – черные глаза странно блеснули. – Маршал, Проэмперадор и заодно сударь!

Словно рухнувшая с потолка тишина душила, и это была именно тишина. Кромешная, жуткая, потому что просочившаяся в Старый Арсенал жеманная мелодия и доносящийся из-за трофейных доспехов юный смех ее лишь усугубляли. Так свист ветра и вой собак усугубляют одиночество.

– Тот, кто со мной говорил, верил своим словам.

– Спросите Рокэ. Если вам это, разумеется, нужно.

Нужно! Только как это сказать? Как назвать, как объяснить то непонятное, что тянется за тобой из прошлого, будто вцепившаяся в сапог змея – и не убьет, и сама не отвалится.

– Маркиза, прошу простить, мне надо идти.

– Как и мне. Вам хочется молчать и бежать, а придется танцевать и беседовать о роскошном празднике и любви к Талигу и юному королю. Вы уверены, что никого не убьете?

– Не убью, просто прослыву грубияном.

– Если вы рискнете перебежать двор без плаща, я вас проведу в обход.

– Буду… признателен.

Не ответила. Пошла чуть впереди, став окончательно непонятной. Неужели они вместе ловили молнии, как каких-то бабочек? Неужели Эрвин ошибся?! Он не мог солгать, как и Катари, но сестра порой перескакивала с одного на другое, думаешь, она говорит о себе, а она уже жалеет Айри или, чтоб ей провалиться, Дженнифер.

– Здесь поворот и сразу будут ступеньки. Три подряд и отдельно четвертая, на ней часто спотыкаются.

– Спасибо.

Почти тьма, только в высокие окна-бойницы струнами тянутся серебристые лучи. Братьев Эпинэ, как и положено, учили играть на лютне, но он не трогал инструмент годами, а потом вырвал лютню у придурка Дейерса. Что-то орал, разбил в кровь пальцы, а сегодня, сам себя не помня, бросился в танец и продержался до конца. Не сбился, не задохнулся, не оттоптал ничьих ног, только сердце колотилось, да явь мешалась не то с бредом, не то со сном… Гроза, неведомая площадь, винно-красные цветы, хотя цветочные гроздья в черных волосах были на самом деле. Много лет назад и сегодня… Цветы могут пережить человека, пережили же маки сестру, но даже одна зима для них слишком. Прошлое мертво, как мертвы братья, сестра, Марианна, Никола… Весной расцветут другие маки, надо сегодня же написать в Эпинэ! Овцы – это разумно, они принесут доход и позволят накормить беженцев, но в Грозовых холмах блеющим отарам не место, пусть там и хорошие травы. Пока хозяин замка – он, алые поля будут тревожить лишь кони да жаворонки…

Лунная струна касается щеки, скользящий чуть впереди женский силуэт исчезает, это не чудо, это обещанный поворот, а вот и лестница. Скрипнул, словно тихонько засмеялся пол, на плечи уверенно легли чьи-то руки.

– Маркиза?!

– Нет… Наш танец не кончен, а незаконченный танец – это яд… Он не убьет, но вы больше никогда… никогда…

– Но…

– Наши танцы кончаются поцелуем. Вы его выиграли, вы продержались дольше всех, ведь соберано не считается.

Вечность спустя они вернулись. Музыка все еще журчала, Арно продолжал что-то рассказывать, Придд изредка уточнять, девушка… Гизелла Ноймаринен – смеяться. Ничего не изменилось, только пропало желание никого не видеть.

5

Зима толкает к огню, зимний вечер – к шадди и выдумкам. Сколько историй она вываливала в Сэ сперва на Арно, потом на мальчишек. Однажды, выслушав что-то про захвативших каштановую рощу сов, муж вскочил и помчался в библиотеку. Он копался до глубокой ночи, но отыскал-таки записки знаменитой Раймонды и ее матери. Так в семейство Савиньяк влились мармалюки и огнепляски.

Сыновья сперва верили и даже слегка боялись, потом Ли начал делать вид, что верит, а Эмиль – что не верил никогда…

– Прости, – Арлетта перехватила взгляд Рокэ, – я принялась вспоминать, но это терпит до одиночества. Вчера ты не дал мне порассуждать об Оставленной, я была этому рада, но завтра ты едешь к Ли, вдруг вам это пригодится.

Не ответил, просто разлил вино, значит, готов, надо говорить…

– Не знаю, с чего начать, вернее, не знаю, что надо напомнить. Ро видел над колодцем в усыпальнице Октавии женское лицо, по его словам, невозможно похожее на твое.

– Я еще похож на второго Рамиро, одного из его сыновей и Алонсо. Вы нашли этому объяснение?

– Для себя я это объяснила. – Ее дело рассказывать, а не отогреваться в чужой крови! – Ты готов принять всерьез абвениатские постулаты об оставленных нам богами сыновьях? Звучит бредово, но ответь.

– Нам оставили странную кровь, это всё, что я знаю. Левий к некоторым вещам относился серьезно, но мы с ним не договорили.

– Тогда я пойду от легенды о четырех богах и пяти женщинах, одна из которых оказалась бесплодна. Привычная беда, привычное начало для сказки, потом бывает по-всякому. Мужчина берет новую жену, и тут у прежней кто-то рождается. Супруги вместе или поврозь сговариваются с нечистью. Женщина, воспользовавшись отсутствием супруга, идет на подлог… Мы судим о высших силах по себе, иначе бы нипочем не приписывали несчастному Создателю мелочности, подозрительности, глупости, вот и здесь. Не может родить сына? Дать отступного и найти другую, но Унд был богом и мог в самом деле любить. Меня так и тянет назвать его любовь Элкименой, хотя Черный гость с Волнами не вяжется.

– Пусть будет Элкимена.

– Они были вместе долго, достаточно, чтобы отличить любовь от нелюбви, потом богам понадобилось уйти, оставив Кэртиане сыновей. Считалось, что Абвении вернутся, но в таком случае история Оставленной полностью лишается смысла. Женщина должна была просто уснуть на дне какого-нибудь озера, потом, раз возвращение затянулось, сон мог перейти в смерть, но никаких последних желаний быть не могло. Элкимена не перенесла измены? Но за века с богом даже до Одетты бы дошло, что у возлюбленного на плечах четверть мира. Если же допустить, что Оставленная оказалась кромешной дурой, то разве стала бы она просить отступного? Она бы покончила с собой, убила соперницу, затеяла б драку, наконец! Но даже это не главное! Помнишь сказки о выпрошенных детях?

– Сказки я помню, однако Герард Арамона и его сестра не сказки. Как и Валтазар со своим убийцей.

– Тем более. Неужели избраннице Унда было отказано в том, что удалось капитанше? Рокэ, я не верю, что Оставленная не могла родить, до такой степени не могла, что четверо создавших целый мир богов оказались не в силах это исправить! Тут дело в другом, в том, что избранницы троих братьев не были любимы и не познали почти вечность. Чтобы будущие Повелители оказались равны, Унд должен был зачать ребенка не с Элкименой.

– Вы ответили на одну загадку и тотчас задали вторую. Почему Элкимена не уснула в ожидании своего Гостя? Почему они расстались навсегда?

– И почему у тебя синие глаза, а у Смерти синий взгляд? У меня лишь один ответ: она захотела того, что обычные женщины зовут счастьем. Возможно, она всегда этого хотела, а ей досталось иное, зыбкое, звездное, огромное, которое не всем дано перенести.

– Арлетта, нам предстоит прерваться, – Рокэ потянулся за бутылкой. – Впрочем, ночь даже толком не началась. За вас!

– За зеленые звезды.

Мэтр Инголс застал их с бокалами в руках. И с улыбками.

– Надеюсь, – предположил он, – я истолковал намек верно. Бумаги готовы, собственно говоря, они готовы уже две недели, я ждал лишь оказии.

– Лучшая оказия – сам адресат, – Рокэ поднялся, он всегда знал, где хранят вино и бокалы. – Когда будете ложиться, не забудьте зажечь в кабинете свет, ведь вы работаете. Выпьете?

– Разумеется и разумеется, – законник с достоинством утвердился в кресле. – Однажды я не понял вашего замысла, и это ударило по моему самолюбию. Я привык считать, что знаю нужду клиента лучше самого клиента.

– У меня еще нет замысла.

– Опять? – поднял брови адвокат. – Но граф Савиньяк мне оплатил саграннский казус, и я счел возможным принять плату.

– Тем не менее великая Бакрия – импровизация. Выезжая из Олларии, я знал лишь, что буду защищать нечто мирное от воинственной Кагеты.

– Вы могли ничего не найти.

– Не мог. Бириссцы должны были кого-то есть прежде, чем их приручил Адгемар, а тех, кого едят или съели, всегда можно объявить мирными. Сейчас мне надо встретиться и переговорить с Лионелем. К чему мы придем, спрашивайте кошек.

– Я спрашиваю вас. Что в это время будет здесь, в Старой Придде?

– Здесь будут заняты своими делами и при этом не переступят определенных границ. Мэтр, я был бы вам очень признателен, если бы вы подумали над обоснованием перехода регентских полномочий к Проэмперадору Севера и Северо-Запада герцогу Савиньяку.

– Я об этом уже думал, но я исходил из ложной посылки, а именно из того, что вы мертвы.

– Определенные основания у вас были, однако сейчас исходите из того, что я жив, хоть и недоступен. С вас тост.

– Очень хорошо. – Юрист неторопливо поднял бокал. – Если я правильно понял, завтра у виконта Сэ первая в его жизни дуэль. Желаю ему повторить успех главы фамилии.

– Иными словами, – уточнила Арлетта, – убить.

Когда человек счастлив, он ничего по-настоящему не ненавидит и при этом не жаждет что-то прибавить к настоящему. Да, он может думать о новой лошади, если он конник, или об ожерелье, если речь идет о женщине, но без исступления. Пожалуй, было бы неплохо купить вот того мориска или унаследовать эти изумруды, но и без них придет утро и раскроются цветы…

Ирэна, графиня Ариго, урожденная герцогиня Придд

Прощать через силу невозможно. Всё, на что мы в этом случае способны, это до определенной степени сдержать себя или собаку, если она у вас есть.

Рокэ, герцог Алва, соберано Кэналлоа, регент Талига

XVII. «Справедливость» («Правосудие»)[2]

Если вы правильно ведете себя с людьми, они ведут себя правильно с вами… в 90% случаев.

Франклин Делано Рузвельт

Глава 1

Талиг. Старая Придда

1 год К.В. 8-й день Зимних Ветров

1

Перед сражением надо выспаться и плотно позавтракать, перед дуэлью, какой бы легкой та ни казалась, лучше не наедаться, и Арно ограничился ломтем мясного пирога. До встречи с Давенпортом оставалась уйма времени, которое еще следовало куда-то девать.

– Валентин, – окликнул виконт друга, командира и секунданта, – не хочешь проехаться? Мать рано не выходит, но сидеть и мыслить меня сейчас как-то не тянет.

– Меня тоже, – Придд спокойно отколол салфетку, которую при каждом удобном случае цеплял к мундиру. – Напомнить тебе, что ни умение рубиться верхом, ни опыт перестрелок в горах и свалок «толпа на толпу» сегодня не пригодятся?

– Хочешь сказать, Дурзье не только языком за чужими спинами фехтует?

– Будь наследник Дораков задирой и удачливым дуэлянтом, разговоры об этом до Старой Придды докатились бы так или иначе. То, что мы о виконте ничего подобного не слышим, говорит само за себя. Тем не менее в семье военного должны относиться к фехтованию серьезней, чем в семье супрема.

– Военный там какой-то… сомнительный, – припомнил фырканье братцев Арно, – но форсить я не собираюсь.

Он в самом деле не собирался, хотя в своем превосходстве был уверен безоговорочно. С сильными противниками петушатся придурки, со слабыми – подонки, а вот хорошая рана Дурзье не помешает. Валентин тактично молчал, Арно растрогался и решил приятеля успокоить.

– Я начну с проверки, – пообещал он. – Чему у Дораков могли учить, я, само собой, представляю, но лучше убедиться.

– Тренировок со здешними офицерами Дарзье избегал, но это еще ничего не значит. На улице морозно, зато ветра не чувствуется. Для прогулки неплохо.

– Ну, так чего мы сидим?

– Действительно. – Спрут, не глядя, нахлобучил меховую торскую шапку, разумеется, прямо. – Час в нашем распоряжении точно есть.

С коренастым сержантом из числа уилеровских «кошек» они столкнулись в дверях.

– Так что Монсеньор зовут, – озадачил неожиданный визитер, – обоих. Они уезжать наладились, а вы проводите. Недалече, до Льняной заставы. Лошадки ваши у крыльца.

– Спасибо, – поблагодарил Валентин. – Очень удачно. Времени у нас хватит, чтобы спокойно добраться до места дуэли, но не для разговоров с доброжелателями.

– Да ладно, – Арно пошарил в кармане, сахар был на месте, – убивать я так и так не собираюсь, но вообще-то дрянь еще та!

– Дурзье, – счел своим долгом объяснить «фульгат», – вот и дурит. Он о прошлом годе аж на Эпинэ хвост поднял – мятежник, дескать, и принца с регалиями умыкнул. Спасибо, Валме рядом случился, объяснил, где с таким хвостом сидеть надо.

– Где, – живо заинтересовался нынешний противник Дурзье, – где сидеть?

– В корзине, – радостно объявил сержант, – и грызть, уж простите, хвост козлиный.

– Господин Дарзье, – вмешался Валентин, – не пытался в тот раз никого вызвать?

– Какое там! Увидал адуанов и убрался в лучшем виде!

– Откуда об этом известно?

– Так от адуанов же! Мы, как в Лаик сидели, так и болтали кто о чем, а с Дурзье уж больно занятно вышло. Дутыш этот как начал квакать, так Валме его и упредил. Дескать, отошли солдатиков, не позорься! Так не отослал, а парни, не будь дураками, уши и поразвесили, да и хозяин, дело-то в трактире было, языком чесать горазд оказался. И то сказать, не каждый день бывает, чтоб сильвестров племянничек в лужу плюхнулся!

– Спасибо, – поблагодарил рассказчика Валентин, – это очень важно.

Кан и Соберано месили снег, время от времени привычно косясь друг на друга и на варастийского мерина, мерин глядел хитро – его дело было сторона. При виде хозяев мориски разом изогнули шеи и фыркнули. Лошадиная вражда постепенно превращалась в игру, но выглядело это красиво. Арно вскочил в седло первым и, не оглядываясь на Валентина, потихоньку двинул к воротам. Старая Придда еще спала, горели только окна адъютантской, да от кухонного флигеля тянуло теплым хлебным запахом. Если бы не вызов, можно было бы свернуть и прихватить горбушку Кану, ну и себя не обидеть, хотя нет, решил так решил! Дарзье поста не стоит, но идти на поводу у собственного желудка? Извините.

Белую от нетронутого снега дорогу перечеркнули свежие следы – сменился караул, затем показались и люди. Дюжие дядьки с лопатами и метлами готовились к ежедневной битве, хотя ночной снегопад особо не накуролесил. Странный он был какой-то, налетел после полуночи, как распоротую подушку вытряс, и иссяк. Ни облачка тебе, ни ветерка, хотя в Торке такое тоже случается.

Поворот, приветственный собачий лай; значит, Валме всё же проснулся и отправляется с Алвой.

– Дуйте в голову! – Регентская кавалькада уже втекает на мост, и составляющий арьергард Уилер не скрывает радости: он, как и положено закатной твари, не жалует печного дыма и черепичных крыш.

Пар из лошадиных ноздрей, словно бы светящийся снег, небо еще не думает светлеть, но звезды свидетельствуют: уже утро. Мориски одну за другой обходят солдатских лошадей, рядом, само собой, бежит Готти – как же без него? Первый десяток, второй, вот и Ворон с Валме и Герардом. Против Соны и Капитана Кан ничего не имеет, кобылы же! Хотя пегая красавчику, похоже, нравится больше.

Герард улыбается, Рокэ молча кивает, наследнику Валмонов этого мало.

– Отвратительно, – объявляет он, – просто отвратительно. И не вздумайте говорить о добром утре и прочих погодах.

– В таком случае, – изобразил куртуазность Арно, – позвольте пожелать вам счастливого пути.

– Мне пожелает Валентин, – Валме придерживает свою пегую, – у него это выйдет лучше.

– Мало того, – откликается Ворон, – у него выйдет тебя занять минут на десять. Арно, вперед, вон до тех елок.

Сона переходит в легкий галоп, черный всадник на белом снегу – это шикарно, но любоваться некогда. Кан срывается в погоню, невольно вспоминается Сэ, там тоже скакали «вон до тех каштанов». Алва с Ли, Ли с Эмилем, он с братцами… Было весело и счастливо, кто бы ни приходил первым, хотя Моро так никто и не обогнал. И никогда уже не обгонит.

Свежий снег глушит топот, делая скачку сказкой, студеный ветер хватает за щеки, за спиной отрастают незримые крылья, даже жаль, что «те елки» так близко. Высокие, серебристо-черные, они тянутся к уходящим за горизонт звездам.

– В целом дуэли я, вне всякого сомнения, одобряю, – Рокэ осадил коня у лишь ему ведомой черты, – дело в частностях. Какой итог тебя устроит?

А какой? Все ждут, что он поганца царапнет и отпустит. Так в самом деле разумней всего, но хочется-то большего, особенно после всплывшей истории с Эпинэ… Как пакостничать за спиной или волочь под арест, так вот он, весь такой красивый, а как до шпаги доходит, так мы сразу удивленные-удивленные. Кан переминается с ноги на ногу – не набегался, Рокэ ждет, отставшие приближаются, пора отвечать.

– Эта скотина, – начал Арно, – я про…

– Адуаны выражаются четче, но будь по-твоему, – Алва резко вскинул голову, теперь он смотрел виконту в глаза. – Если видишь скотину и можешь убить, никому, кроме нее, не в ущерб – убивай. Первый шаг ты сделал, дело за вторым.

– Убить? – приказ ограничиться поркой Арно бы не удивил, но чтоб такое?!

– Если сочтешь нужным и сможешь. Нет – значит, нет, твоя дуэль, тебе и решать.

– Я сильнее.

– И тебе неловко? Половина бед случается оттого, что сильным неловко прикончить сволочь, пока она кажется слабой.

2

Мэтр Лизоб поджидал Чарльза во всеоружии – закутанным по самый нос и с памятной по Мельникову лекарской сумкой. А ведь не переберись тогда генерал-штаб-лекарь поближе к схватке, буря накрыла бы его вместе с обозом. Упрямцу объясняли, как он рискует, но Лизоб уперся и выжил, что для остатков армии стало огромной удачей. Когда большая война уснула, Савиньяк отправил врача к регенту то ли с каким-то докладом, то ли с предложениями. Как бы то ни было, Лизоб осел в Старой Придде и перелечил всех, до кого смог дотянуться. Ноймаринен зануде доверял, вот и отправил приглядеть за дуэлянтами. Чарльз счел это правильным, все шло к тому, что без перевязки не обойдется, да и непредвзятый свидетель всегда пригодится.

– Доброе утро, господин генерал-штаб-лекарь! – поздоровался Давенпорт и на всякий случай сообщил: – По приказу герцога Ноймаринен прибыл за вами, однако я представляю сторону капитана Савиньяка.

Мэтр немного пожевал губами и зевнул.

– Молодой человек, – изрек он, берясь за отороченные мехом перчатки, – нам предстоит провести на морозе не меньше часа, так что извольте защитить уши. Хотя бы волосами. Где, кстати, будет это безобразие?

– На задах офицерской казармы, вы неоднократно там бывали.

– Внутри. – Врач зевнул еще раз. – Нужно проинспектировать саму площадку.

Идея умом не блистала, но спорить Чарльз не стал, и они несколько раз обошли припудренный снегом почти квадратный дворик. Замерзшая земля была твердой и ровной – споткнуться будет трудно. Три глухие стены вопросов тоже не вызывали, зато четвертая хитро посверкивала окошками, мало того, вдоль нее тянулась деревянная галерея, пока пустая.

– Хорошо бы обошлось без зевак, – не выдержал Чарльз, – но это вряд ли.

– А почему бы людям и не посмотреть? – Мэтр еще раз оглядел будущее ристалище. – Любопытство есть неотъемлемое свойство человеческой природы, в том числе и вашей.

– Отродясь не был сплетником.

– Не равняйте пчел с мухами. Неужели вам совсем не любопытно?

– Нет! Я имею в виду, что… Господин генерал-штаб-лекарь, любопытство подразумевает… равнодушие, а я на стороне виконта Сэ. Собственно, потому я и принял предложение Придда.

– А знаете, я готов с вами согласиться. Откровенно говоря, наследник Дораков и мне совершенно не нравится, причем чуть ли не с первых дней его появления. Рассчитывать на то, что сего господина оставят без уха, увы, не приходится, но пусть хотя бы напугают.

– Разделяю ваши чувства.

– Лучше скажите, достаточно ли преимуществ у вашего подопечного, чтобы обеспечить устраивающий нас результат? Дарзье на пять-шесть лет старше и по виду крупнее.

– Таких наставников, как у Савиньяка, у него быть просто не может. Как и опыта настоящего кровопролития.

– Еще вопрос, служил ли он вообще, – мэтр выпустил облачко пара. – Сейчас все приличные и не увечные при деле, а Дарзье прикатил с сестрой в Ноймар еще до снега. У молодчика была тьма возможностей заняться чем-нибудь полезным, а он сидел с герцогиней.

– Ну… – протянул Чарльз и замолчал. Из ночных откровений Валме складывалось впечатление, что самочинно надевший капитанскую перевязь теньент умчался к батюшке, быстренько сбросил мундир и отправился под шлейф к регентской супруге, но при пересказе эта история оборачивалась беспардонной сплетней.

– К Змею, – врач внезапно отмахнулся, избавив собеседника от необходимости отвечать. – Сегодня всяко важней другой опыт, дуэльный. О! А вот и наши друзья.

– Не только.

Соперники умудрились появиться одновременно. Савиньяк с Приддом спустились с галереи, Дарзье с младшим Рафиано и Тауром «с неторопливым достоинством» выплыли из словно бы глотнувшей ушедшей ночи арочки.

– Удачно мы встали, – заметил Лизоб. – Я бы даже сказал, непредвзято.

Дуэлянты сочли так же. Дарзье занял позицию у дальней стены, а Савиньяк остался на последней ступеньке, чуть наклонясь вперед и придерживаясь за подпирающий галерею столб. Наступало время секундантов, время расшаркиваний и повторений.

– Доброе утро, господа, – первым на правах непредвзятого заговорил Лизоб. – Сегодня морозно.

– Доброе утро, господин генерал-штаб-лекарь, – подхватил Рафле. – Доброе утро, господа. Да, холодно, но хотя бы нет ветра.

– Доброе утро, – принял эстафету Придд. – Ветер сделал бы нашу встречу несколько менее приятной.

– Доброе утро, господа, – о ветре и морозе уже сказали, а повторяться Чарльз не стал.

– Доброе утро, – подал голос виконт Таур. – Перейдем к делу.

– Извольте, – согласился морозным и безветренным голосом Спрут. – Нам следует подтвердить оговоренные вчера условия или же внести в них изменения. С нашей стороны таковых нет, но мы готовы выслушать пожелания противной стороны.

– Мы подтверждаем всё, о чем было условлено, – Рафле слегка поклонился, – однако правила требуют пройтись по нашим договоренностям еще раз.

– Оружие – шпага, – вроде бы вовремя вступил Чарльз. – Кинжал, как и любое другое оружие или же вспомогательное средство, исключается. Бой ведется, пока оба противника в состоянии и желают его продолжать.

– В случае серьезного ранения, – продолжил Таур, – пострадавший может как признать свое поражение, так и оговорить возобновление поединка после выздоровления. Дуэль также может быть прекращена по настоянию врача.

– Оказавшийся в лучшем положении участник, – очень медленно произнес Придд, – также вправе настаивать на продолжении дуэли после выздоровления соперника и собственного.

– Это очевидно, – Рафле опять поклонился, похоже, он решил потягаться в ледяной вежливости со Спрутом. Зря, лучше бы был поестественней, ну да это его дело.

– Нам остается, – подвел итог Валентин, – уведомить о результатах переговоров капитана Савиньяка и виконта Дарзье и просить господина Лизоба озвучить предложение покончить дело миром.

– Я готов, – заверил мечтавший об обрезанных ушах лекарь, – пускай покончат.

3

Мерзнуть не хотелось, и Арно сбросил плащ с мундиром, лишь когда секунданты, покончив с расшаркиваниями, отшагнули в разные стороны. Ветра не было, но холод ледяным поросенком немедленно ткнулся в спину – не захочешь, а начнешь шевелиться. Что ж, взмахнем на катершванцевский манер руками, разгоним кровь, пусть разогреет мышцы, и вперед.

– Господа, – сварливо предлагает мэтр Лизоб, – не желаете ли вы помириться?

Дарзье изображает милую улыбку, наверняка желает, только не успеет.

– Никоим образом, – отрезает виконт. Можно добавить про честь Эдиты, но это уже разговор, а тут можно только бить.

– Господа, примите у секундантов оружие.

Валентин спокойно протягивает шпагу, Арно столь же спокойно берет, ладонь в перчатке ложится на рукоять, и клинок с тихим шелестом выскальзывает из ножен.

– Иссерциал бы сожалел, – чуть улыбается Придд, – что не может предложить солнца.

– А зачем оно? Пускать зайчиков клинком? Не тот повод.

На той стороне тоже готовы, любопытно было бы глянуть в глаза Дарзье, но далековато.

– Удачи, Арно.

– Спасибо, Валентин.

Памятная по прошлогоднему веселью галерея, знакомая площадка, только радости нет, а вместо симпатяги Фельсенбурга – собственная погань… И ведь завелось же такое!

Четыре шага, вернее, два и два. Откатывается в сторону лекарь, Рафле с Давенпортом тоже уберутся, но сперва отдадут дань церемонии.

Первый шаг, второй, вот теперь в глаза взглянуть можно, но в них ничего особенного нет.

– Господа, готовы? – вопрошает Рафле.

– Мы готовы, – отвечает Давенпорт.

Поднять шпагу в салюте, замереть на мгновенье, давая секундантам время отойти, и вот оно.

– Бой!

Шпаги скрещиваются. Поехало…

4

Такой напористый на паркетах, наследник Дораков сейчас сама осторожность! Недавний храбрец словно бы «пробует воду», движения его шпаги скупые и короткие, без вложения силы. При первом же намеке на угрозу герой освободит клинок и наглухо закроется. И ноги наготове, чтобы мгновенно отпрыгнуть, уйти за пределы досягаемости.

– Наш подопечный обстоятелен, – удивляется присоединившийся к Чарльзу Лизоб. – И, похоже, чем-то озадачен.

– Дарзье тоже осторожничает, а может, и опасается. Я бы на его месте опасался.

Лекарь верно заметил, Савиньяк вроде и собран, и при этом весь в себе. Кошки знают, что оно такое, но не страх и не неуверенность… Оппоненты медленно кружат по белой площадке, а время, как водится, сдохло. То ли пара минут прошла, то ли пара часов. Разум стоит за минуты, разогнавшееся сердце – за часы, а ведь дерутся другие.

– Ага! – выдыхает облачко пара лекарь. – Давно пора!

Савиньяк атакует: два быстрых удара в торс, подшаг, перевод в ногу, снова подшаг. Дарзье, аккуратно парируя, в такт шагам противника отступает. С его стороны – только защита, просто обозначить ответ – и то не хочет. Вышел «много не проиграть»? На первый взгляд – да, но кто его знает, дуэль – дело такое, поверишь в чужую слабость – и нарвешься. Так просто увлечься, заиграться, особенно если хочется… надо проучить, а всерьез вредить нельзя.

Дарзье уклоняется, Савиньяк наступает, но с оглядкой, костоправ верно заметил: парень уж слишком сдержан. Что-то знает, догадывается, замыслил? Еще несколько шагов – и неизбежный поворот, но без солнца это не важно; еле заметная пауза, очередная сшибка. Уже почти полный круг сделали, разогрелись как следует, пар скоро не только изо ртов пойдет.

5

Не забывая о защите, тесним грубияна! И грубиян теснится послушно и предсказуемо. Хрустит снег, стучат и лязгают клинки, становится все жарче. Серые длинные пятна на белом – следы; всё, пошли на второй круг, пора решать. С Дарзье вроде ясно: сила есть, не отнимешь, школа обычная, ничего нового… Скоростью тоже не удивит – в целом неплохо, но порой запаздывает, пусть и немного.

Слишком обычный фехтовальщик, чтобы рассчитывать на победу над Савиньяком, и, похоже, сам это понимает. Вот и пытается продержаться до царапины. До царапины…

Понимаю, ты раньше этого не делал, но начинать пора: впереди у нас годы войны с тварями, которые будут притворяться людьми, пока не сочтут себя сильнее.

Удар, и еще, и еще – надо как следует прочувствовать скотину, его ответы, ведь в конце бить придется без промаха, с одной попытки.

Шаг в сторону, сразу же – в левый бок, и тут же выше, в плечо, теперь попробуем приоткрыться… Ну, будешь ты контратаковать или нет, дрянь паркетная? Не будешь, это не атака, это только намек на неё, да и то – полудохлый. Что ж, впереди еще полкруга, где начали, там и закончим, а пока подготовимся.

Понимаю, ты раньше этого не делал…

К решающей атаке Арно шел осознанно и холодно, раздергивая противника, заставляя того спешить и трепыхаться; сам же при этом старался не рисковать, не оставляя Дарзье даже малейшего шанса на успешную контратаку. Расчет и еще раз расчет. Вон из головы даже тень посторонних мыслей, остались две шпаги и цель… нужно увести чужое оружие в сторону, лучше вправо. Дурзье отступает, пятится, теперь уже почти при каждом столкновении клинков. Так и тянет навалиться со всей скоростью, решить дело парой-тройкой сильных ударов… но нет! Не увлекаться! Готовим решающую атаку! Ты не лаешь, не кусаешь, ты рвешь глотку.

6

– Ого, а парень-то ускорился! Молодчина.

Мэтр Лизоб истоптал снег, как Беспокойный, разве что не хрюкал, да и сам Чарльз – нет, не увлекся, это было что-то другое, то захлестывавшее, то отпускавшее. Капитан словно бы видел, что сейчас случится, и оно так или иначе случалось, а по лбу и спине стекали капельки пота, будто это он кружил по припорошенному двору, понимая, проверяя, решая раз и навсегда.

– …ться!

– Полностью с вами согласен.

С чем он согласился? А, к Змею… теперь еще раз сдвоенный удар, Дурзье отступит, он иначе не может; тогда – обманный в бедро и тут же мгновенный перевод в плечо, скот снова шагнет назад, а шпага метнется по дуге вверх… и, не встретив сопротивления, пролетит дальше, открыв желанную цель. Ну, давай… Есть!

Дарзье таки купился на обман и, защищая правое бедро, слишком далеко вынес свой клинок. Судорожно дернулся вбок, одновременно пытаясь закрыться, но времени не хватает – Савиньяк с блеском выполняет классический перевод, и его удар достигает цели.

Отточенное острие впивается в плоть и, насквозь пробив плечо, выходит наружу. Звякает выроненная шпага, победитель выдергивает свое оружие и делает шаг назад, не отводя от противника взгляда. А тот… отшатывается, пятится и почти падает на руки подоспевших секундантов. Из-под зажимающих рану пальцев хлещет кровь, рукав сорочки становится алым, тяжелые капли срываются с перчатки и падают в снег все чаще и чаще.

– Господа, – побелевший Рафле остается сынком экстерриора, – очевидно, что виконт Дарзье не может продолжать бой! Господин Лизоб, прошу вас…

– Простите, но мы должны узнать мнение самого Дарзье, – перещеголять в выдержке Спрута у наследника Рафиано не вышло. – Сударь, вы готовы продолжать бой?

– Как… скажет… мэтр Лизоб. – Дарзье говорит четко, хоть и прерывисто. – Я… признаю свое… поражение. Виконт Сэ… для меня… слишком хорош…

– Мэтр! – Таур, в отличие от Рафле, даже не кричит, вопит. – Мэтр… Он потерял… упал…

– В Торке б сказали, что он грохнулся, – бросает Арно, – но этот… виконт в Торке не бывал и вряд ли будет. Идем, Валентин, свое поражение господин невежа признал, нам здесь больше нечего делать.

– Следует добавить, – Придд спокоен, как сам Леворукий, – что моему другу, как вы, возможно, знаете, назначена высочайшая аудиенция, к которой он должен подготовиться. Господин Давенпорт, мы будем крайне признательны, если вы согласитесь представлять нашу сторону еще некоторое время.

– Разумеется, – откликается Чарльз. – Будет нужно, я вас найду.

Красное на белом, широкая лекарская спина загораживает упавшего Дарзье, Таур молча таращится на свой рукав, потом хватает пригоршню снега, начинает что-то оттирать.

– Рана тяжелая, – с явным удовольствием возвещает покончивший с осмотром мэтр, – даже не признай он поражение, о возобновлении боя в ближайшие два месяца не могло быть и речи.

Куда уж тут продолжать, молодчик получил свое сполна. С оленями лучше не драться, их вообще лучше не злить, даже самых милых.

Глава 2

Талиг. Старая Придда

1 год К.В. 8-й день Зимних Ветров

1

К упрятанному под стеганый чехол горячему вину и пирогам Чарльз успел привыкнуть. Как и к прогулкам Большого Руди вдоль длинного стола к окну и обратно; это не оскорбляло и не ставило в дурацкое положение, как выверты старшего Савиньяка.

– Рассказывай, – потребовал от печки бывший регент. – Что субчика уделали, я уже знаю, но в таких делах важней всего подробности.

Значит, «субчик»… Неудивительно: Ноймаринен – человек умный, опытный и при этом без двойного дна; слишком прыткий, пронырливый и слащавый наследник Дораков не мог не вызвать у него неприязни. Давенпорт это чувство полностью разделял и именно поэтому попытался доложить беспристрастно.

– Капитан Савиньяк, – начал он, – оказался заметно искусней во владении шпагой, тверже духом и при этом осмотрительней виконта Дарзье. Он довольно долго прощупывал соперника, выявляя его слабые стороны, после чего решительно атаковал, используя преимущество в скорости и выучке.

– А что Дарзье?

– Мне показалось, он думал лишь о том, как отделаться малой кровью. Когда Савиньяк наконец пошел вперед, Дарзье не выдержал и засуетился. Бросился ретиво отвечать на ложную атаку, открылся и получил серьезную рану в плечо, после чего сразу признал свое поражение, видимо, не на шутку испугался. Если мне будет позволено высказать свое мнение…

– Позволено, но позже. Говоришь, хорошо продырявили?

– Рана не смертельная, но крови потеряно много. Мэтр Лизоб говорит, даже если обойдется без нагноения, лечиться придется долго, и еще непонятно, чем всё закончится. Не исключено, что со шпагой Дарзье придется попрощаться. Ну, или выучиться драться левой.

– Савиньяки оценят, – хмыкнул Рудольф и внезапно уселся за стол. – А ну-ка налей!

Давенпорт взялся за пестрый чехол. Однажды он с герцогом уже пил, но та кружка всего-навсего знаменовала окончательное вступление в адъютантскую должность, сейчас же, по всему, намечался один из разговоров по душам, которыми был знаменит Большой Руди. Порой Чарльз воображал себя его участником, но выдумать подходящий повод не получалось, и призрачная беседа дальше приказа разлить глинтвейн не заходила.

– Ну, – Ноймаринен приподнял кружку, – будем живы! Что тебе в глаза бросилось? Было такое?

– Пожалуй… Удивило, что обошлось без зевак.

– Потому что я велел запереть двери, – Рудольф с удовольствием отхлебнул, и Чарльз последовал его примеру. Отчего-то вспомнились офицерские посиделки, на которых негаданно объявился Проэмперадор… Хоть бы уж и сам вернулся, и других выдернул! – Что скажешь о младшем Савиньяке?

– Ну… Ведет себя как боевой офицер, и, насколько мне известно, он в самом деле хороший военный.

– Насколько известно мне, тоже. А Придд?

– Всегда таким был, но воюет…

– Как полковник, тьфу ты, уже бригадир Зараза воюет, не секрет, только хороших вояк у нас ложкой греби… Ты от вчерашнего праздничка отвертелся, но больше я тебе такого не позволю. Именно потому, что тебе во дворцах тошно. Алва с Савиньяком, старшим, нужны за Кольцом Эрнани, Ариго с Эмилем – на Хербсте, Придд – в Марагоне, Людвиг… маркиз Ноймар – на перевалах. Горники с эйнрехтцами, похоже, рассорились и повернули в Торку, но это теперь не моя забота. Моя забота не дать устроить сильвестрову Олларию здесь, и я не дам!

Ноймаринен субординации за столом не терпел. Если герцог начинал разговор, следовало отвечать, иначе можно было вылететь к кошачьей матери, но Чарльз спросил не поэтому.

– Монсеньор, – колючее слово так и норовило застрять в глотке, но Давенпорт его вытолкнул, – разве такое возможно? Ракан взял Олларию из-за предательства Рокслеев, а те предали, потому что решили перебежать, как им думалось, к победителю. Летний мятеж устроили бесноватые, гарнизон и герцог Эпинэ оказались к этому не готовы, но сейчас же все не так! Врагов, внешних врагов, которые кому-то покажутся сильней… герцога Алвы, у нас больше нет, а бесноватых передавили. Пусть не всех, но в Старой Придде чисто, иначе бы рэй Кальперадо их взбеленил.

– Кто бы спорил, – Ноймаринен отхлебнул глинтвейна. – Успей Алва вовремя, Рокслеи бы решились?

– Нет! – выпалил Чарльз, но собеседнику этого было явно мало, и капитан добавил: – Я видел, как Ворон в Октавианскую ночь явился в казармы… Потом мы проутюжили город.

– Давить мятежи он умеет, – герцог отодвинул кружку и, кряхтя, поднялся. – Ты прав, мерзавцы сейчас и пикнуть не смеют, но они отсидятся в тине и возьмутся за старое! Скверна таким без надобности, и на живца их не поймать, только на слабость. На войне человека понять просто, только воевать должны лучшие из тех, кто для этого годится. Такие у нас, хвала Создателю, есть, а наше дело им не только фураж и порох доставлять, но и спину прикрывать. От Рокслеев с Колиньярами, как бы они хвостами ни виляли.

– Монсеньор, – Большой Руди, спасибо ему, говорит с тобой, а не с ему одному видимыми кошками, – вы опасаетесь заговора? Но чьего?

– Тех, кто копошится вокруг Карла, но не сейчас. Талиг здорово тряхануло, гнилье осыпалось… Чтобы источить новый ствол, древоточцам нужно время и покой, так вот не дам я им этого! Ты видел, во что оно выливается, поэтому на войну я тебя не отпущу, как бы ты туда ни рвался. Понял?

А что тут не понять? Командиров рот у Ариго завались, а взгляд Фердинанда капитан Давенпорт умирать станет, не забудет. И поэтому выстрелит снова, без колебаний.

– Да, монсеньор, я понял.

2

При виде гостя герцогиня улыбнулась и протянула на этот раз обе руки.

– Ты точен, – одобрила она, – но почему опять в военном?

– Сударыня, – не стал темнить Эпинэ, – у меня ничего фамильного нет, мундир и тот мне Эмиль одолжил. Я же не знал…

– Что тебе предстоит сопровождать принцессу во время большого выхода? Это вытекает из твоего происхождения и положения. Октавия – милая девочка и обещает стать настоящей красавицей, но еще лет пять твое сердце будет в безопасности.

– Спасибо, сударыня.

– За что? – удивилась хозяйка. – Когда-нибудь ты поблагодаришь Карла. Надеюсь, хотя бы он исправит то, что моя мать не успела, а брат не мог, хотя что он, бедный, мог?

– Мне очень жаль…

– Мне тоже, но остальных все устраивало, а некоторых и сейчас устраивает. – Белая рука дернула шнур звонка. – То, что Алва и Ноймаринены на особом счету, понятно и разумно. Я готова согласиться и со статусом дома Салина, но Эпинэ для Талига всегда значили больше Савиньяков и Валмонов. Я бы не удивлялась, если бы Иноходцев оттеснили от трона за выказанную твоим дедом верность законному регенту, такое случается и будет случаться впредь, но олень после ворона и волка шел всегда. Почему? Я этого объяснить не могу.

– Я об этом не думал.

– Об этом не думал даже Анри-Гийом. Эпинэ не выискивают, на что бы обидеться, а встают на сторону справедливости и чести, не ожидая благодарности. Вот ее и получают… другие.

– Сударыня… – Почему вместо удовлетворения даже не обида – ощущение какой-то несправедливости, неуловимой и ядовитой? – Это не так! Нас чинами и наградами не обходили! Дед велел убрать портреты Первых маршалов, служивших Олларам, но это дед… В Старом Арсенале Шарль и Рене Эпинэ остались даже после восстания…

– В Старом Арсенале, не в эдикте о наследовании.

Если бы Робер не растерялся, его бы не осенило, вернее, он, опасаясь брякнуть чушь, не решился бы высказать нежданную мысль, а так она сама выскочила.

– Шарль умер холостым, – выпалил Иноходец, – а лишнего Франциск не делал. И потом, Олларов всегда было много… Зачем думать, кто может наследовать, когда есть столько наследников?

– Да, – Георгия неожиданно широко распахнула глаза. – Наша семья до недавнего времени казалась вечной… В любом случае я рада, что ты с признанием своих заслуг не разминулся. И кто бы мог подумать, что это сделают Катарина и Рокэ? Моя невестка, бедняжка, была не от мира сего, а Кэналлийский Ворон слишком занят армией, чтобы думать о людях. О себе он, впрочем, думает еще меньше… Мы живем в страшное время со странным регентом, но последнее хотя бы поправимо.

Закончить свою мысль герцогиня не успела – принесли вино, фрукты и неизменные в Старой Придде пирожки. Это было удачно, с набитым ртом не разговаривают, значит, будем жевать.

– Угощайся, – женщина небрежным жестом указала на поднос, и Робер торопливо схватил яблоко. – Наверное, я тебя удивляю. Военные ценят откровенность, но вряд ли думают о том, о чем не могу не думать я.

– Вы правы, – вспомнил один из советов мэтра Инголса Эпинэ. – Боюсь, я не понял вашу последнюю мысль.

– О странном регенте, – Георгия с улыбкой взяла пирожок, положила на расписную тарелочку и поставила перед гостем. – Моего брата искалечили те, кто захватил власть, искалечили как короля. Фердинанд вырос добрым, любящим Талиг и жалеющим своих подданных, но не способным – нет, не думать, это он умел – настоять на своем. Его и королевство могла бы спасти сильная, умная, любящая жена, только бедняжка Катарина так и не выбралась из девических грез. Брат любил жену, но не мог на нее опереться, мы с Рудольфом были на севере, а Рокэ, при всей своей преданности и отваге, такой же калека, как Фердинанд, только мало кто это понимает.

Женщина замолчала, она ждала вопроса, задавать его не хотелось, но важно было понять… Нет, не про Алву, о котором пыталась рассуждать герцогиня; Иноходец хотел знать, зачем нужен он, правда, сбежать хотелось много больше.

– Сударыня, вы преувеличиваете мою догадливость.

– Нет, иначе бы я с тобой не разговаривала. Кстати, взаимная привязанность короля и Первого маршала, а она была, подтверждает мою правоту. Они друг друга понимали, как понимают товарищи по несчастью…

На этот раз Иноходца спас пирожок с вареньем. Герцогиня вздохнула и покачала головой, вишневыми огнями вспыхнули подвески серег. Гранаты?

– Я застала соберано Алваро… Тебе рассказывали о королеве Алисе и тех, кто ее сверг?

– Не слишком много.

– Конечно. Ты рос, когда даже Анри-Гийом – нет, не смирился – признал, что надо думать о будущем, а не о прошлом, только будущее зависит от нас. Дети – это камни, те, в чьи руки они попадают, – ювелиры. Дурной мастер загубит даже ройю, хороший – огранит камень так, как нужно именно ему. Фердинанда загубили, из Рокэ соберано Алваро сделал меч Талига, но меч нуждается в руке.

Кэналлийцы честны с нами, чудовищно, до самоотречения, возможно, это как-то связано с их верой, и при этом мы не понимаем их, а они – нас. Соберано служат тому, кого считают сердцем Талига. Алваро Алва считал таковым Диомида, и тот воспользовался этим доверием. Без помощи дома Алва Диомид даже при поддержке… дяди моего отца не отважился бы на переворот, но я хотела поговорить с тобой о другом. Соберано Алваро гранил свою ройю, растил младшего сына в помощь старшему, желая исключить саму возможность спора за первенство, но судьба рассчитала по-своему, и у соберано остался лишь Рокэ. Отец бросился исправлять то, что оказалось роковой ошибкой, но было поздно: сын уже привык идти за поводырем.

Герцог Алва управится со своей Кэналлоа, выиграет любую войну, любой поединок, подавит любой мятеж, пожертвует собой ради своего короля, но он не просто не хочет, он не может править Талигом, он способен лишь его защищать. К счастью для всех нас, Рокэ это прекрасно осознает, отсюда и его твердое нежелание вмешиваться во что бы то ни было, кроме войны. Отец велел ему идти за Сильвестром, и он шел, пока Сильвестр не умер. Сейчас Алва идет за моим супругом, только Рудольф не вечен, а Карл слишком мал. Что будет, когда регент останется один? Вернее, кого он изберет в поводыри? Я боюсь, Робер, я очень боюсь некоторых его друзей. Сейчас они служат Талигу, но что будет, если они захотят стать Талигом сами, как хотели Манрик, Колиньяр, а до того Диомид? Если не принять мер, у них может получиться, и это будет конец. Ты можешь меня успокоить?

– Как, сударыня?

– Самое легкое – это доказать мне, что я не права.

Она не просто не права, она несет чушь, но такого пожилым дамам не говорят.

– Нет… Пожалуй, нет.

– Жаль, но есть и другой способ. Стать сперва рядом с Рудольфом, а затем его заменить. Не пугайся, это не так страшно, как кажется, тем более что в Олларии у тебя все прекрасно получилось.

– Я был не один!

– Наше одиночество – дело наших же рук, но ты не можешь себе позволить остаться один! Я помню, что ты потерял женщину, которую любил и которая, несмотря на ее положение и происхождение, стоила любви, но герцог Эпинэ должен продолжить свой род.

– Я не готов об этом говорить…

– Но ты должен об этом думать, и не слишком долго. Рудольф… Герцог Ноймаринен сможет тащить на себе королевство вряд ли больше десяти лет, за это время ты должен успеть – нет, не утешиться, если ты любил, ты не утешишься никогда, – найти соратников и супругу, которая не просто не предаст, как не предала Катарина, но поможет тебе вырастить из Октавии для короля верного соратника и друга. Теперь можешь вежливо сказать, что это не мое дело. Поверь, я была бы счастлива, будь это так.

– Сударыня, я не готов…

– Ты это уже говорил, но я вижу, что ты готов если не говорить, то выслушать и понять. Дальше – дело твоей совести, а в ней я не сомневаюсь. Конечно, тебе будет трудно, хоть и не труднее, чем твоей жене… Поверь, женщине легче пережить потерю любимого, чем, осознав, что у нее ничего нет и не было, пойти на жертву ради даже пока еще не своих детей. Моей дочери очень тяжело, Робер, поэтому я и заговорила с тобой. Я – мать, и я не уверена, что найду для нее слова, хотя должна это сделать…

– Вы о… ваша дочь ведь просватана за наследника Салина? Вы не хотите, чтобы она уезжала на Марикьяру? Но ей, кажется, хочется.

– Гизелла уедет. Я даже не исключаю, что она будет там счастлива, у девочки легкий характер, а юный Салина – ей почти ровесник. Правду сказать, я не верю в долгое счастье при разнице в двадцать лет… Мне тяжело об этом говорить, но я все же скажу. Для Талига, для Карла и Октавии, нужно, чтобы Рудольфа и меня сменили вы с Урфридой, а не Савиньяки, Придды и Валмоны, которые раздерут королевство на три части, а Олларов за ненадобностью просто уничтожат. В это трудно поверить, но разве в то, что творится сейчас, верилось? Ты свое уже отлюбил, а Фриде нужна не страсть, а надежность, уверенность, что ее вновь не предадут. Поверь, она отплатит за это сторицей, и возможно, в один из дней ты заметишь, как красива твоя жена.

– Маркграфиня красива, – выдавил из себя Робер, чувствуя, что задыхается от внезапно нахлынувшей жары, – очень… Но ее платья слишком похожи на платья Марианны, чтобы я забыл о… своей утрате. Сударыня, прошу меня извинить, я должен… остаться один.

– Меня это не удивляет. – Хозяйка вновь дернула шнур звонка. – У нас был непростой разговор, но он был необходим, а что до твоих опасений… Не заметь ты, какие платья носит моя дочь, я бы сочла свои надежды несбыточными. К счастью, это не так. Хофф, проводите герцога.

– Да, ваша светлость, – поклонился уже знакомый секретарь. – Прошу вас.

– До свидания, сударыня, – Эпинэ торопливо приложился к руке герцогини и чуть ли не отскочил, отчего стало сразу неловко. Кивнув Хоффу, Робер нырнул в сумрачный пустой коридор, проскочил его, отмахнувшись от чьего-то приветствия, пронесся недлинной анфиладой и уткнулся в наглухо закрытую дверь. В ближнем углу что-то обсуждала пара пожилых сановников, чуть дальше пестрели немногочисленные дамы, особенно выделялись две – золотистая и нежно-голубая, за дамами одиноко чернел церковник, слуг с подносами не наблюдалось, и занять руки было решительно нечем.

3

Жук блестел надкрыльями, шевелил усами и, судя по всему, чувствовал себя прекрасно, грядущая аудиенция его не волновала. Арно на сей счет тоже не слишком переживал, а вот утренняя оплошность бесила. Виконт третий час пытался понять, как так вышло и где он ошибся. Победитель натягивал мундир, благодарил явно довольного Давенпорта, выслушивал от Рафле уверения в том, что случившееся никак не скажется на их дружбе, даже что-то отвечал – и при этом раз за разом вспоминал, как отточенное острие впивается в плоть, утыкается в кость, соскальзывает и выходит наружу.

Звякает оброненная шпага. Рука вбитым многими сотнями тренировок жестом выдергивает оружие из ненужной и неожиданной раны, Дарзье делает несколько шагов назад и валится на руки подскочившего Таура. Хлещет кровь, суетятся секунданты, противник признает свое поражение, Лизоб что-то бурчит про кровопотерю и постель, нужно отвечать и убираться в тепло: плащ плащом, но в мокрой рубахе на морозе делать нечего…

– Дело сделано, – улыбается лекарь, – а теперь ступайте переодеться.

Приходится скалиться в ответ. То, что оно не сделано, не знает никто. Скотина отлежится и примется за прежнее, разве что станет осторожней…

– Валентин, – Арно захлопнул крышку подсунутой мамой шкатулки, предоставляя жука его жучиным размышлениям, – ты кое-чего не знаешь. Прежде времени я говорить не хотел, а потом началась вся эта свистопляска, к тому же у меня ни кошки не вышло.

– Печально, – посочувствовал Спрут. – Могу я узнать, что именно у тебя не получилось?

– Я собирался прикончить Дарзье, но не успел.

– То есть убить?

– Именно! Надеюсь, ты не собираешься рассуждать о трепетном огоньке жизни и прочей мути. К тому же мне Алва разрешил.

– Разрешил или посоветовал?

– Сейчас уже и не пойму. Нет, я не думал, что он примется запрещать, да и мать вроде ничего против не имела, иначе бы не проспала. Проучить поганца я собирался как следует, но убить как-то в голову не приходило.

– Иными словами, регент посторонился, и ты врезался лбом в выбор. Лучше было бы, если б ты сам догадался.

– Да просто Дурзье ничего по-настоящему скверного еще не натворил. О том, что он может сделать, я не подумал, а потом понял, что лучше именно убить… И ведь вроде все рассчитал, а этот умник задергался и нарвался!

– Задергался? – Валентин уставился на шкатулку, словно пытаясь сквозь стенку рассмотреть усача, причем со всеми ногами и жвалами. – Ручаться я, само собой, не могу, однако у меня несколько больший опыт общения с поганцами. Как ты понимаешь, я очень внимательно за вами наблюдал. На первый взгляд все просто: более сильный фехтовальщик отделал более слабого, не убил, но проучил отменно. Все, и я в том числе, сочли, что так и задумывалось, но теперь мне кажется, что Дарзье понял твой замысел и предпочел пожертвовать плечом. Если так, придется взять на заметку – этот господин умеет очень быстро понимать и решать.

– Думаешь?

– Я попытаюсь еще раз вспомнить ваш бой во всех подробностях, но вряд ли изменю свое мнение. Прибавь к этому ощущение какой-то гнили, которую ни Герард, ни даже Селина раньше времени не разбудят.

– Тьфу ты… И ведь теперь к этой дряни не подступишься. Ну не травить же их, в самом деле!

– Да, насущной необходимости действовать немедленно пока не просматривается, но регент встревожен, это очевидно. Монсеньору нынешняя Старая Придда не нравится, однако он почему-то все оставил как есть. Войдите!

Кого-кого, а Эпинэ Арно не ждал, однако явился именно Иноходец.

– Матери нет, – объявил Арно, – ее пригласили к герцогине, а нам скоро к Карлу. Хотите шадди?

– Я хочу поговорить с герцогом Приддом.

– Тогда я сейчас исчезну, но шадди-то вам сделать?

– Не знаю, все как-то по-дурацки… Вы ведь друзья?

– Да, – подтвердил Придд, – и именно поэтому Арно все поймет правильно и выйдет.

– Не надо! Валентин, я должен отсюда убраться, но я не хочу, чтобы принялись гадать о причине. На конюшне я слышал, что вы провожали Алву, а он вряд ли разозлится, если я сошлюсь на его приказ. В конце концов, я – маршал, и мое место в армии. Я в любом случае уеду, но если герцог Придд намекнет на что-нибудь важное, как он это умеет, никто ни о чем вообще не спросит.

– Готов помогать, – предложил свои услуги Арно. – Врать будет господин Зараза, а я поддакивать.

– Можно сделать гораздо убедительнее. – Валентин уже завладел письменным столом. – Я составлю от имени регента соответствующую записку. Подделкой в полном смысле этого слова она не будет – Монсеньор уполномочил меня в ряде случаев использовать его имя и подпись. Только, когда догоните Алву, не забудьте ему об этом сказать.

– Обязательно, – заверил Иноходец, и Арно внезапно понял, почему его так любит мать. – Я… просто не могу здесь оставаться!

– Тем не менее, – Придд спокойно открыл чернильницу, – мне потребуется некоторое время. Герцог, можем мы с Арно попросить вас об ответной услуге?

– Еще бы!

– Насколько я помню, аудиенция у несовершеннолетнего короля, если от регента не поступило соответствующих распоряжений, проводится в присутствии одного из членов августейшей фамилии. Кого именно, не оговаривается, а вы – двоюродный дядя его величества и к тому же опекун его высочества Октавия, избранный ее величеством Катариной в бытность ее регентом Талига. Вы вправе навещать Карла без предварительной договоренности и приводить с собой тех, кого полагаете нужным.

– Да, герцогиня Ноймаринен мне об этом сказала.

– Аудиенция Арно назначена на два часа пополудни. Сейчас начало первого, а герцогиня Ноймаринен к полудню пригласила на шадди некоторых дам. Не могли бы вы прямо сейчас сопроводить Арно к его величеству, а я в это время составлю приказ и доведу его до сведения герцога Ноймаринен.

Глава 3

Талиг. Старая Придда

1 год К.В. 8-й день Зимних Ветров

1

Валентин не ошибся: с Иноходцем их в королевские комнаты впустили без звука; мало того, какой-то похожий на корень если не петрушки, то пастернака господин сообщил, что ее светлость предупреждала о возможном визите его светлости с сопровождающими.

– Сейчас, – «пастернак» говорил навзрыд, будто вирши читал, – сейчас его величество и ее высочество заканчивают свой полдник.

– Очень хорошо, – с негаданной уверенностью бросил Эпинэ. – Проводите нас.

– Да, монсеньор, прошу за мной. Сегодня ясно и холодно, это способствует усвоению пищи. Не желаете откушать тот же молочный десерт, что и его величество?

– Нет, – отрезал Иноходец, и у не терпевшего зыбкую молочную дрянь Арно отлегло от сердца. Оказавшийся королевским воспитателем «пастернак», не прекращая подвывать и предлагать, провел их высоченным коридором и четырежды стукнул в свежепозолоченную дверь.

– Герцог Эпинэ и виконт Сэ к его величеству!

Открыли сразу, можно даже сказать, распахнули, и Арно увидел короля за столом, принцессу у двери, и рядом с ней – румяную накрахмаленную особу, которая при виде гостей стала еще румяней.

– Ваше величество, – прорыдал воспитатель, – вас желает видеть ваш двоюродный дядя, герцог Эпинэ, маршал от кавалерии и Пр…

– Аудиенция, которую вы обещали виконту Сэ, – вмешался маршал от кавалерии, – состоится прямо сейчас. Виконт Сэ здесь.

– С жуком? – король живо слез со стула и вдруг заморгал. – Ой, а… А тетя…

– Жук! – достойным Понси тоном провозгласил Арно, водружая шкатулку рядом с миской присыпанного орехами молочного киселя. – Усач шипогрудый! Превеликий, как бабочка.

Гайифская шкатулка открылась с подобающим звуком, жук сидел в прежней позе, хотя в какой ему еще сидеть? Верхние жесткие крылья переливались, усища, жвалы и шипы грозно чернели. Король был потрясен и восхищен. Сдавленно ахнув, его величество застыл над шестиногим дивом.

– Осторожно, – затрепыхался воспитатель, – умоляю… Он может укусить… Это опасно, нужно… нужно…

– Вон! – Карл Четвертый топнул ногой, но королям можно и не такое. – Не смей…

– Это опасно! – теперь встревоженный балбес наступал на Эпинэ. – Это может быть опасно… Как старший родственник его величества, вы… Вы несете полную…

За плечом громко и коротко взвыло, будто коту хвост прищемили, и тут же стукнуло что-то деревянное. Заглядевшийся на «пастернака» Арно торопливо обернулся: ее высочество Октавия трясла рукой, его величество сжимал кулачки, шкатулка с оторванной крышкой валялась на полу…

– Ты зачем? – укорял Карл. – Зачем хватала?

– Он кусается, – принцесса сунула пальчик в рот. – Больно!

– Ну зачем ты…

– Ее высочество укушена… Укушена неизвестной тварью!

– Шипогрудым… усачом… – Арно душил смех… – Он не ядовитый, он уже кусал… капрала Кроунера…

– Больно… – хныкнула Октавия. – Гадость!

– Зачем трогала? Это мой… это Наш жук!

– А-а-а-а-а…

Позабытая за всей этой суматохой крахмальная дама вопила, тыкая пальцем в королевский десерт, где что-то темнело. Арно подскочил и увидел усача! То ли выпавший, то ли отброшенный укушенной принцессой жук влетел в кисель, и, кажется, ему там понравилось. Точно! Страшная тварь слегка ворочалась в дрожащей белизне, она явно завтракала. А почему бы и нет? Жуки с бабочками вовсю лопают всякие нектары…

– Замолчите! – подоспевший Иноходец цыкнул сразу на орущую дуру и бубнящего надоеду. – Арно, вытащи-ка этого шипогрудого.

– Не надо! – запротестовал король. – Он голодный. Пусть кушает…

– Мне больно! – принцесса с надутыми губками как-то оказалась возле Арно и теперь тянула к нему пальчик, на котором при желании можно было разглядеть пару красных точек. – Он кусачий!

– Он испугался, – нашелся виконт.

– Да, – подтвердил король. – А ты сама…

Девочка шмыгнула носом, усач, как назло, завозился, накрахмаленная вздрогнула и с воплем «Жо!» бросилась к «пастернаку», тот отшатнулся, забормотав что-то о спокойствии и манерах.

– Сударь, – не растерялся Эпинэ, – успокойте женщину. Лучше всего уведите.

– Жо… Милый… Да… Забери меня отсюда…

2

– Жо… Да… Забери меня…

– Госпожа Теодорина, возьмите себя в руки! Монсеньор, прошу… умоляю не понять случившееся превратно. Я никогда не давал прислуге ни малейшего повода, но стареющие женщины…

– Жо… Но ты… ты…

– Госпожа Теодорина, немедленно прекратите мне тыкать и не цепляйтесь за меня! Это оскорбительно. Иначе мне придется настоять на вашем удалении.

– А… как же… Ты же… Вы же говорили… Шарло скоро заберут военные… Мы уедем… Свой дом, детки… Я еще не старуха…

– Глупая курица, да замолчи же ты наконец! Иначе мне придется… переговорить с ее светлостью о твоем поведении. Монсеньор, уверяю, я так низко не опускался. Мне говорили… Говорили, что эта женщина ворует у прачек мое белье, стирает и подбрасывает мне, но я не обращал внимания. Для меня главным была чистота, я не опускался до розысков, и вот результат.

Он не опускался так низко… И до розысков тоже не опускался. И до прислуги… Он просто был любовником няньки и в придачу трусливой мразью. Обычное дело, Эпинэ оно никоим образом не касалось.

– Ох, что ж это я? – Женщина отшатнулась от своего милого и застыла, безвольно опустив руки. У Коко была похожая статуэтка – «Царевна Элкимена осознает предательство».

– Госпожа Теодорина! Соизвольте, наконец, сказать его светлости правду. Не вынуждайте меня на крайние меры!

– Монсеньор… Монсеньор… – Бедолага так и стояла, даже слез не вытирала, а они уже не текли – сыпались. – Я испугалась этого, чердого… У бедя побутилось в голове… Господид Вифо дикогда де давал… И падталоды я взяла… Таб тесебочка ослабла… Я… Я…

Она не была царевной, эта кормилица, и красавицей тоже не была, но Иноходца прорвало.

– Хватит! – рыкнул он. – Госпожа Теодорина, ступайте отдохнуть. А вы, сударь, убирайтесь… Нет, постойте! В этой комнате есть ваши вещи?

– Только столовый прибор… Монсеньор…

– Забирайте, и прочь! Сюда вы больше не вернетесь.

– Монсеньор, неужели вы поверили?! Меня пригласили к его величеству… У меня лучшие аттестации, я…

– Вы подлец, трус и нахлебник. – Убить бы, да вокруг слишком мирно, и Рокэ уехал. – Королей не должны учить лжецы и предатели, это дорого обходится. Где ваш прибор?

– Иди вон! – позабытый было король в свою очередь позабыл даже о жуке. – Вон!

Первой исчезла женщина, вторым… мужчиной этого Жо у Робера назвать не получалось. Заводят таких, а потом гадают, откуда берутся Мараны с Рокслеями!

– Его насовсем выгнали? – встревоженно уточнил Карл. – Как шелудивого пса?

– Насовсем! – отрезал Эпинэ, понимая, что настоит на своем. – Ему здесь не место.

– Ура! – Карл подпрыгнул и тут же принял серьезный вид. – Мы благодарим вас за очень огромную услугу.

– Не за что, – отмахнулся Иноходец. – Арно, вытащи, наконец, свое чудище из киселя.

– Пусть он сперва покушает, – сменила гнев на милость Октавия. – Я его больше не боюсь. Виконт, а где моя лента?

– В… моих вещах.

– Ты должен ее носить, как мой рыцарь.

– Обязательно, ваше высочество.

– Лучше я эту подарю, – принцесса схватилась за косу. – Мне она больше нравится. Только ты ее везде носи!

– Не мешай нам! – Карл сжал руку Арно. – Ты оставишь его мне? Я его буду кормить… У меня есть ящик с Драконом, он будет там жить.

– Там же ордена, – напомнила Октавия. – Виконт Сэ, носите эту ленту на память обо мне. Я буду ждать известий о ваших подвигах. Ну вот!..

Из всех, кого могло принести, Гизелла Ноймаринен, безусловно, была лучшей.

– Теодора плачет, – объявила с порога юная герцогиня. – Что с ней такое?

– Ее Суслик обидел, – буркнула Октавия. – Ну зачем ты пришла?

– Я… решила взглянуть на жука, – объяснила девица Ноймаринен, не отрывая взгляда от виконта Сэ. – Где он?

– В киселе, – указал король, – смотри! Правда, красивый? Теперь он будет жить у меня.

– Только не трогай, – уточнила принцесса, выставив пострадавший пальчик. – Он кусается!

– Ты сама, – вступился за нового питомца король, – сама к нему сунулась!

– Я только крылышки потрогать!

– Виконт, я забыла, как зовут этого кусаку? – То, что Гизеллу Ноймаринен занимал явно не жук, Робер понял еще вчера в Старой Галерее. Вернее, это подметила Леона, которую до отъезда надо увидеть хотя бы мельком, иначе она подумает… Может подумать, что он удрал из-за того, что вышло ночью.

– Моего жука зовут Усач, – гордо объявил Карл, – шипастый и великий как бабочка.

– Все равно он кусается! – фыркнула принцесса.

– Он больше бабочек, – Гизелла подошла вроде бы и к жуку, но на самом деле к Арно. – Виконт, почему его так зовут?

– Вообще-то его пока никак не зовут, – рассмеялся Арно. – Название мы с Приддом и Кроунером придумали по правилам Карла Рафианского, но сперва нужно подтвердить, что сьентифики такой твари еще не знают. Я обещал Кроунеру – капралу, который его нашел, – отослать заверенное описание вместе с жуком в Академию.

– Мы его заверим, – Карл пододвинул тарелку с успокоившимся усачом поближе к себе, – но не отдадим. Мы велим его нарисовать.

– Так какое название вы придумали? – Октавия обошла Гизеллу и тоже пристроилась к Арно. С другой стороны.

– Усач шипогрудый блестящий превеликий как Бабочка, – виконт поклонился ее высочеству, – но с вашего разрешения я добавлю «больнокусающий». Ваше высочество, могу я попросить вас за неких молодых особ?

– Зачем?

– Вам нужны фрейлины, а там, где мы поймали усача, живут сестры Эдита и Аманда. Они очень славные и лишь немного младше вас, вместе вам будет весело. Кроме того, я очень прошу вас принять к себе девицу Иоланту Манрик.

– Зачем? – спросила принцесса и повернулась к брату. – Ты ведь помнишь про Манриков?

– Они плохие, – король набрал воздуха и выпалил: – Они принесли Талигу неисчислимые бедствия и способствовали гибели наших августейших родителей.

– Иоланта не способствовала, – Арно принялся привязывать к эфесу голубую ленту. – Ваше высочество, вас не затруднит мне помочь?

– У меня выйдет лучше, – Гизелла опередила кузину, – хоть я из кос и выросла уже.

– Зато у меня волосы лучше! Они как солнышко, а у тебя серые.

– Я поддерживаю просьбу виконта, – остаться в стороне Робер не мог. – Ваша мама, Октавия, обязательно бы взяла эту Иоланту.

– А я не хочу! – Карл топнул ногой, кажется, это было привычкой. – Манрики принесли Талигу неисчислимые бедствия…

– Ты это уже говорил!

– Эпинэ, – теперь на пороге стоял герцог Ноймаринен, – хорошо, что вы еще здесь. Во-первых, вас срочно отзывает Алва, а во-вторых, я хочу понять, за что вы прогнали воспитателя.

– Монсеньор, – у Валентина таки получилось! – позвольте объяснить все в другом месте.

– Суслика из-за Теодоры прогнали! – Октавия молчать не собиралась. – Мы его назад не хотим. Ведь правда?

– Да… он препятствует процветанию Талига. – Карл был сама серьезность. – Дядя Руди, надо заверить письмо сьентификам, жук теперь будет больнокусачим. И еще я согласен на эту, которая сама не виновата, а мы должны проявлять милость к павшим.

– Скажи про Эдиту, – живо напомнила королю сестрица. – Мне со всякими дылдами скучно!

3

Гостиная была прежней, но вторжение нежелательных особ на сей раз исключалось: шадди у герцогини Ноймаринен пьют лишь те, кого желает видеть хозяйка. Разумеется, у Аглаи шансов не было, а ведьму Фукиано приглашали лишь тогда, когда того требовал этикет. Куда любопытнее было отсутствие старшей из дам Гогенлоэ, впрочем, загадка разрешилась после первой же чашки.

– Признаться, – Георгия тронула мизинцем сливочник, – я… Мы с мужем в некоторой растерянности. Я обещала Дагмар-Одиле приглашение для малышки Лионеллы, Рудольф тоже не видел в этом ничего дурного, но вчера маркиза Фукиано на этом основании потребовала, именно потребовала, фрейлинский патент для своей правнучки. Видит Создатель, я не злопамятна, иначе я никогда бы не смогла… перешагнуть через некоторые обстоятельства, но девица Колиньяр при нашем дворе! Не представляю, что будет чувствовать при встрече бедный Эпинэ и те, кому он дорог.

Гостьи тоже не представляли, о чем и поведали. Обсуждение возможных страданий Ро перешло в восторг при виде ягодного желе, после чего Анна Рафиано умело перевела разговор на безотказные портьеры. Комплименты вкусу Георгии и так своевременно явившейся ей на помощь старшей дочери были столь густы и приторны, что с успехом заменяли сливки и сахар. Шадди, и так не самый лучший, они, во всяком случае, испортили.

– И все же, – качала головой хозяйка, – все же мне придется решать. Маркиза Фукиано твердит, что представление девиц Манрик и особенно выходка старшей открывают ее правнучке путь ко двору. Мне неприятно об этом говорить, но права на несправедливость у меня нет. Я вынуждена взять либо всех трех, либо никого.

– Если будет оглашена помолвка одной из девиц, – маркиза Фарнэби поднесла к глазам ложечку, полюбовалась эмалью и вернула на блюдце, – невеста может быть принята из уважения к жениху. Если, само собой, его будет за что уважать.

– Пожалуй… – Георгия повернулась к Арлетте. – Арлина, дорогая, у тебя ум экстерриора, что бы ты мне посоветовала?

– Я? – очень хотелось сощуриться, но графиня Савиньяк удержалась и даже, уподобляясь хозяйке, распахнула глаза во всю ширь. Полвека назад это было бы прелестно. – Тебе я бы ничего не посоветовала, а вот маркизе Фукиано лучше всего дождаться его высокопреосвященства и положиться на Создателя, ведь он, как известно, милосерден.

– Пожалуй, – протянула Георгия, – но на кого тогда уповать девицам из не столь близких его высокопреосвященству семейств?

– На кого-то не столь горнего, – подсказала Анна Рафиано. – Арлетта, неужели ты совсем не волновалась?

– Совсем, – а вот сейчас было уместно сощуриться, и графиня сощурилась. – Я ждала ответа, на кого из братьев Арно похож больше. Оказалось, на Эмиля.

Уточнять, что Ли наверняка бы счел, что виконт Дарзье в нынешнем раскладе излишен, урожденная Рафиано не стала, исходы дуэлей старшего старшего говорили сами за себя.

– Вчера виконта Сэ, – подала голос Кэтрин Хейл, – можно было принять за кэналлийца. Какой танец!

– Семейная традиция, – на столе среди всяческой ерунды был миндаль, и Арлетта прихватила пару орешков. – Маршал Алонсо вздумал обучить пасынка алвасетской пляске, которая вроде бы возникла из схватки на ножах… Или наоборот, кэналлийцы учились драться, а потом кто-то это умудрился сыграть на гитаре.

– Она.

– Леона, милая, – Георгия обернулась к смотрящей куда-то вверх невестке, – ты о чем?

– Она играет на гитаре в Алвасете. Ее слышат те, кому это дано, и те, кто должен уйти. С Ней нельзя спорить, но наши мужчины об этом забывают, и тогда играют уже две гитары. Со стороны кажется, что одна, но их две, и одна умолкает первой.

– Я тоже ничего не поняла, – внезапно призналась Урфрида, – но, кажется, это страшно. Мне становится тревожно за Гизеллу. Так ли надо отправлять ее туда… туда, где все чужое, к человеку, который до свадьбы не успеет ни узнать, ни понять свою невесту? Марикьяру относят к Талигу, но она даже не Кэналлоа, это что-то дикое, чуждое, древнее! Леона, прости, если я тебя обидела, но вы среди нас можете жить, а мы среди вас… только выполнять свой долг.

– Ты права, – Леона из дома Салина даже не повернула головы. – На Марикьяре ты смогла бы лишь исполнять свой долг, если б, конечно, смогла, но Гизелла способна броситься в танец. У нее есть крылья… Так у нас говорят. Не знаю, как еще объяснить, но Марикьяра и мой брат – не одно и то же. Пусть мужчина и девушка вновь встретятся у моря, тогда все станет ясно. Помолвка еще не свадьба, а рана – не смерть.

– Бедный Дарзье, – нарушила молчание виконтесса Тозачини, прежде сосредоточенно выбиравшая конфету. – Стал леворуким, самое малое, до весны! Мне его жаль, за такое прегрешение достало б пары дней в постели.

– Он испугался, – со знанием дела объявила вдовствующая графиня Тристрам, – и тут же ошибся. Мой сын видел все своими глазами. Госпожа Савиньяк, с вашими сыновьями драться не следует.

– Мне тоже так кажется, – согласилась Арлетта, прикидывая, не пора ли поминать Аглаю. Не потребовалось: дамское уединение было прервано самым неожиданным образом. Графиня с некоторым недоумением воззрилась на Рудольфа, которого сопровождали принарядившийся Арно и очень скромная Гизелла с неожиданно алой бархаткой на шейке.

– У нас новости, – герцог огляделся и уселся рядом с Анной Рафиано. – Регенту срочно потребовался Эпинэ, так что парень уже седлает коня. Напоследок он на правах члена нашей семьи и к вящей радости Карла с Октавией выставил их воспитателя и правильно сделал. Гнусь редкостная, нечего было его брать!

– Он казался знающим и услужливым, – Георгия непринужденно отхлебнула из пустой чашки.

– Слишком услужливым, – уточнил явно веселящийся герцог. – Мне эту дрянь аж запить захотелось.

Герцогиня улыбнулась, хоть и без намека на тепло, Урфрида поправила волосы, кажется, она была чем-то довольна. Леона подвинулась и поманила Гизеллу, та подбежала, сияя глазами.

– Арно, – негромко окликнула оставшегося в одиночестве сына графиня Арлетта, – ты мне нужен.

– Да, сударыня.

– Дитя мое, – понизила голос Арлетта, – что ты устроил?

– Ничего. То есть не убил…

Значит, собирался, но почему-то не сумел.

– Следующий раз будешь внимательней. – Главное, мальчик подумал, пусть и не сразу! – Надеюсь, ты способен провести в курятнике еще полчаса и при этом никого не лягнуть?

В ответ дитя что-то буркнуло, удовольствия оно явно не ожидало, но и увильнуть не стремилось.

4

В то, что он вырвался, даже не прищемив хвоста, Робер поверил, когда вдоль обочин встали здоровенные, почти торские ели, меж которыми белой речкой вилась дорога. На посверкивающем снегу виднелись немногочисленные следы: пуститься в путь по такому морозу рисковали немногие. Эпинэ погладил слегка застоявшегося Дракко и покосился на эскорт. Бедные «лиловые» могли бы пить в тепле глинтвейн, перебирая летние и осенние приключения, а пришлось сопровождать не удосужившегося обзавестись собственной свитой маршала. Перед солдатами было неловко, да и само бегство начинало казаться глупым и невежливым. Графиня Савиньяк поймет, а Леона? То, что с ними произошло, стало продолжением шалого танца. Не допев и не доцеловав, они оскорбили бы саму жизнь в ее южном неистовстве, а так полет остался полетом…

Очнувшись, они рассмеялись и вернулись в Старую Галерею, шутили с веселящимся молодняком, пили добытое Валентином вино, не было ни неловкости, ни тем паче стыда. Утро превращает счастливую ночь в сон, который хочется вспоминать и вспоминать… К герцогине Ноймаринен Иноходец шел чуть ли не пританцовывая, потому и не выдержал. Уж слишком неожиданным оказалось падение в тину с копошащейся в ней дрянной мелочью. Наверное, Георгия Оллар была во многом права, а что до ее ошибок… Откуда укрытой водопадами даме знать о привезенных Эмилем шпагах, приездах Арлетты, оборванной мятежом затее Лионеля?

Жена Рудольфа судит обо всех Эпинэ по деду, а старик умер непобежденным злобным упрямцем. Жозина свекра ненавидела, только ее письма забирала тетка Маран, да и не стала бы мать доверять свои чувства бумаге. И бывшей принцессе писать бы тоже не стала. Она сестер Оллар почти не вспоминала…

Внезапно захотелось выпить, но быстрые сборы чреваты неизбежными промахами. Эпинэ не забыл о пистолетах и лакомстве для вытащенного из теплого денника коня, но фляги не наполнил. Пришлось придержать мориска и подозвать крепкого краснощекого сержанта, оказавшегося запасливым. Торская можжевеловая пахла дымком и оборванной взбрыкнувшими честолюбцами юностью. Раньше Иноходец не задумывался, как Эгмонт с дедом решились погнать на убой толпу верящих им дуралеев. Даже подойди гаунау, ничего бы не вышло, разве что удалось бы вырваться в Кадану, хотя, если б в игру вступил Хайнрих, Алва бы взялся за дело всерьез. Своих, пусть и взбрыкнувших, Ворон отпускал, с чужими у него другой разговор. Сады в долине Биры вырастут всяко позже, чем в оживающей Варасте.

Иноходец вспоминал дороги Сагранны, а ответил север. Возникшей из белизны быстрой, чуть желтоватой тенью.

– Готти?! – не поверил своим глазам Эпинэ. – Откуда?

– Гав, – волкодав вильнул своим обрубком и помчался назад. Он был не один, выходит, Алва повернул?

– Пес принадлежит виконту Валме, – на всякий случай объяснил охране Робер. – Он не нападет.

– Ясное дело, монсеньор, – откликнулся владелец можжевеловой, похоже, уже пустивший часть запасов в ход. – Ветер от нас, унюхал и проверку учинил. Знатный пес, нам бы такого!

Знатный пес себя ждать не заставил. Разумеется, он был с хозяином, за спиной которого ухмылялись знакомые фульгатские физиономии.

– Мне следовало бы присвистнуть, – Валме протянул руку, – но это слишком вульгарно для того, кого я в данный момент в себе бужу. Мне предстоит, как выразился бы мой друг Жакна, послиться, а послы не свистят. Что наш Дурзье?

– Ранен. Говорят, напоролся на шпагу.

– Жаль, я настроился выражать полноценное соболезнование… Тебе не кажется, что стоять и мерзнуть – одно из самых глупых занятий? Я тебе провожу к Рокэ, и моя совесть будет чиста.

– Я тоже могу тебя проводить, ты же по делу едешь.

– Давай рассуждать логически. Ты удираешь, но от опасности Эпинэ не бегают, значит, тебе стало тошно. Состояние не из приятных, чего уж там… Если ты повернешь, тебе будет скверно, как и мне, ибо в твоем решении повинен я, а Бакра, чтобы ты знал, подобной жертвенности не одобряет. При этом общество Рокэ приятно нам обоим, к тому же регент в настоящее время пребывает в трактире, а заснеженные трактиры прекрасны.

– Поехали. – Спорить с Марселем, да еще по столь чудесному поводу?! – Я думал, Алва спешит.

– И хорошо, что думал. – Валме порылся в карманах и вытащил пряник. – Готти опять выиграл. Он ставил на то, что мы встретим тебя, а я – что Придда.

– И все-таки не понимаю, зачем ты уезжал?

– О, резонов было множество. Во-первых, Рокэ должен если не быть непредсказуем, то хотя бы выглядеть таковым. Во-вторых, Дурзье разумнее приканчивать в отсутствие регента, в-третьих, я не собирался возвращаться, но нам попался курьер. Бонифаций с супругой рассчитывают быть в Старой Придде через три дня, но перед этим должен же кто-то их вразумить, наставить на путь истинный и отвести реку огненную и ливень змеиный.

– Я вполне могу вернуться. – Ох, как не хочется, но Матильда есть Матильда! – Ты боишься убийства?

– Для убийства рановато, хотя удачно, что ты о нем заговорил. Папенька разыскал пистолеты ее высокопреосвященства и переправил их Рокэ в Лаик. Надо напомнить ему, чтоб вернул хозяйке.

– Матильда обрадуется… Слушай, я ее не брошу, так что не надо меня никуда провожать, я еду с тобой!

– Не годится. Ты удирал к регенту, значит, изволь до него добраться и дальше сопровождать везде, куда его понесет, тем паче с маркизой Фукиано ты не справишься.

– А зачем с ней справляться?

– Затем, что Бонифаций – в миру Фукиано. Не отдавать же ее высокопреосвященству крокодилице, да и глава Церкви нашей не может быть сожран породившей его на глазах паствы и собратьев во служении.

– Да, – согласился Эпинэ, внезапно уверившись, что всё, вот совершенно всё будет хорошо и правильно. – Не может.

Глава 4

Талиг. Старая Придда

Западная Придда. Бриско и окрестности

1 год К.В. 9-й день Зимних Ветров

1

Если юную девицу сопровождает замужняя дама, причем сопровождает к другой даме, немолодой и явно респектабельной, приличия соблюдены. И не важно, что истинная цель визита – молодой человек. Предполагать можно многое, а вот делиться предположениями не стоит, особенно если и сам молодой человек, и его родня знают толк во вразумлении сплетников.

– Гизелла хочет узнать больше о своем женихе, – маркиза Ноймар улыбнулась графине Савиньяк. – Мне ее любопытство, увы, не удовлетворить, Берто рос и вырос уже без меня.

– По мнению моего сына, Альберто Салина – хороший друг и отъявленный спорщик. Впрочем, припадем-ка мы к источнику. – Арлетта лично приоткрыла дверь в кабинет, где Арно усердно читал письмище Сэц-Пуэна. Столь усердно, что не счел нужным выйти. – Дитя мое, нужно твое мнение, и желательно немедленно.

– Сейчас, – откликнулся сын, с детства, как и сама Арлетта, избегавший слова «матушка». – Добрый день, сударыни.

– Гизелла хочет расспросить тебя про Берто Салину, – как могла строго объявила графиня. – Леона, нам лучше перейти в кабинет, при мне Арно откровенничать не станет.

– Ну почему… – запротестовал сын, но графиня только рукой махнула. В гостиной, куда то и дело заходят слуги с подносами, ничего предосудительного без острой на то необходимости не отмочит и Росио, а как переговорить с Леоной наедине, Арлетта думала второй день.

– Ты появилась удивительно кстати, – единожды приняв «ты», кэналлийцы и марикьяре к «выканью» не вернутся, сколько бы лет ни прошло. – Садись и считай, что ты в Сэ.

– Я и считаю, – Леона намотала выбившуюся прядь на палец. Для дуэньи она была слишком молода, знатна и хороша. – По мнению Урфриды, меня к вам затащила Гизелла, а по моему мнению, после обеда здесь будет еще одна гостья. Она начнет с опасений за судьбу сестры, а чем закончит, не скажу, однако Савиньяк с Эпинэ услышат звон в правом ухе.

– В правом ухе звенит, когда о нас вспоминают те, кто не нужен. – Ли изловить не выйдет, а вот как Рокэ догадался выдернуть из силков Робера? – Увы, я кэналлийский знаю больше по песням.

– Мой муж знает его достаточно, – маркиза была сама задумчивость, – но проявляет скромность. Моя свекровь и старшая золовка в своих знаниях уверены, но поймут лишь отдельные слова. Особенно если говорить быстро и неправильно, как рыбаки и контрабандисты.

– Я должна ждать твою свекровь?

– Не ее. Герцогиня Ноймаринен после завтрака почувствовала себя дурно и сейчас лежит с обвязанной головой. Так бывает, если с непривычки выпить крепкий шадди, но она выпила свою обычную чашку со сливками. Впрочем, так бывает и если в слабый шадди добавить вытяжку из зерен. Я этого не делала, хоть и собиралась.

– А кто-то сделал? – Воистину, Старая Придда становится королевской резиденцией!

– Мысль узнать больше про мужчину, к которому ей скоро ехать, Гизелле подала сестра, чью жизнь, по ее словам, сломали.

– Привела Гизеллу ты.

– Девочка попросила, а женщина со сломанной жизнью, – Леона слегка усмехнулась, – предпочитает разговоры наедине. Мне они тоже нравятся, но договорить с соберано я не успела. Только дотанцевать.

– Рокэ просил тебя что-то мне рассказать?

– Велел. – Так Леона говорила за шадди, когда речь зашла об алвасетской гитаре… или о смерти. – Соберано велит и тем берет на себя все, что мы натворим, исполняя приказ. Мне велено навестить мать, и знали бы вы, как я устала смотреть на горы без моря и сады, цветущие снегом.

– Гизелле будет проще привыкать к морю, когда ты будешь рядом.

Рокэ что-то затевает и боится оставлять заложников? Рокэ не затевает ничего, кроме войны, но опасается чужих затей? С Рокэ и Старой Приддой все в порядке, это графине Савиньяк после летних приключений мерещатся змеи?

– К морю не привыкают, – эта скользящая усмешка сведет с ума любого мужчину, но здесь нет мужчин. – Море слышат либо везде, либо нигде.

– Но вы едете?

– Людвиг не спорит с регентом, а будущая весна на перевалах ему не нравится. Меня отсылают, меня отпускают, но я ослушаюсь обоих и за все, что натворю, отвечу перед зеркалом и соберано.

– Я запишу твои слова. Рокэ меня зовет в Алвасете, я еще могу успеть к цветению гранатов.

– Так успейте! Кто видел алые склоны и зеленую воду, тому не нужны Рассветные сады, а кто не хочет в Рассвет, тот сильней любит жизнь. У нас говорят, жизнь способна лишь на ответную любовь, полюбишь ты, полюбят тебя.

– Тогда почему ты не едешь?

– Мне сказали, что я позволила погубить целый мир и женщину, куда лучшую, чем я. Это не так, но меня в самом деле не оказалось там, где нужно.

– Где, Леона?

– «Эту кровь уже смыло в море…»

– «Эти слезы высушил ветер». Что тебя тревожит?

– Две кошки. Черная лезет в окно, серая выходит в дверь, но разум свекрови рисует между черной головой и серым хвостом змеиное тело, получая чудовище. Я зажгу больше свечей.

Арлетта не ответила. Леона не нуждалась в понукании, она пришла рассказать, и она скажет всё, и так, как считает нужным. Дружба Рокэ исключает недоговорки, но с мыслями надо собраться обеим.

– Герцогиня Ноймаринен решила, – гостья слегка повернула шандал, и на замерзшем окне расцвели оранжевые лилии, – что соберано вызвал герцога Эпинэ по просьбе Валме. Она многое решает… Однажды ей пришло в голову, что соберано мертв. Я не хотела верить, но среди серого смерть кажется правдой.

– Герцогиня поделилась со мной своей догадкой, я растерялась и прервала разговор, но ведь Рокэ вернулся.

Леона Салина посмотрела на свой браслет.

– Я была просватана за Арсена Эпинэ, – длинные пальцы легонько коснулись браслета явно морисской работы, – и слегка влюблена в будущего свекра. Это ничего не значило, маркиз Эр-При светил лишь жене, а маркиза отражала этот свет. Лунное зеркало не разбить, да я и не пыталась, просто при встрече с рэем Морисом меня тянуло смеяться и вплетать цветы в волосы. Робер Эпинэ стал похож на отца, это заметила не только я, но и свекровь. Ее юность была отдана рэю Морису?

– Так казалось многим и мне.

– Свекровь ловит свою юность, а думает, что будущее Талига; Урфрида хочет другого, причем для себя. Мать с дочерью то вместе, то поврозь… Им кажется, что они разные, а они одинаковы, я боюсь их веры в преданность соберано Олларам.

– Ради Фердинанда Рокэ пошел больше, чем на смерть, – Арлетта поймала и удержала взгляд собеседницы, – но это не значит, что он сделает это вновь.

– Но не значит и обратного. Такое можно лишь проверить. Если бы я играла, я поставила бы на верность регента Талигу, но свекровь поставит на короля.

– Ты понимаешь, чего они вообще хотят?

– Я не понимаю, что они могут и почему соберано уехал, ничего не изменив. Прошлый раз его тоже не понимали, а он положил саблю на эшафот Фердинанда. Это была алатская сабля, такая же хранится в Алвасете.

Сабля Балинта и удар Балинта… Понял ли мэтр Инголс, что Росио продиктовал ему свое завещание, а это было именно завещание, пусть и скрытое?

– Леона, когда вы все гостили у нас, ты спокойно звала соберано по имени. Что изменилось?

– Так проще говорить о страшном, попробуйте, когда станете бояться. Имя – взгляд в глаза, титул – запись в расходной книге, а она равнодушна. Можно пойти дальше и не называть вообще никак, просто говорить «ушел», «велел», «умер»… Я только начинаю бояться, я говорю «соберано».

– Хорошо, я попробую.

Долгое отсутствие, долгое возвращение… Те четверо, что ныне объявлены демонами, тоже собирались вернуться, но вот оставил ли хоть кто-то из них распоряжения на случай гибели?

2

– А давай мы тоже? – Вальдес по своему обыкновению не потрудился объяснить, о чем речь, и был прав, потому что Лионель понял: адмиралу охота поискать Шарли.

– Давай, он мог забрать к северу.

Или к югу, или к западу, а то и вовсе застрять перед какой-нибудь наглотавшейся талой оттепельной воды речонкой, все равно ждали теперь уже не его; вернее, не только его. «Вороных» в затеваемой мистерии отлично заменяли витязи Коломана, так что всё теперь зависело от свободного дукса. Подоспеет Шарли прежде, чем объявится Салиган, – отлично. Нет – перед разведчиками Заля махнут медвежьими плащами алаты.

– Я так и думал, – обрадовался Ротгер. – Так мы на север?

– На север, – подтвердил Ли и потянулся за курткой. Адмирала следовало промять, слишком уж он напоминал Грато, проторчавшего неделю в деннике над полной кормушкой. Еще немного – разобьет дверь и пойдет куролесить.

Уехать, однако, не удалось: набравшийся адъютантского шика Мишель доложил, что к господину адмиралу рвется какой-то клирик. Зачем, не говорит, но настаивает просто ужас как.

– Ну во-от, – протянул Вальдес, – впрочем, аспиды так мило доносят… Пустите.

Дверь кэналлиец Савиньяк распахнул лично.

– Входите, святой отец. Только недолго.

– Да-да… – Еще не старый худощавый священник, придержав свой балахон, торопливо шагнул через порог. Он наверняка держал в уме хотя бы первую фразу, но при виде Вальдеса смог лишь всплеснуть руками и замереть.

Успевший устроиться на столе Ротгер величественно кивнул.

– Вот я, – представился он. – Мне нравится сидеть на столах и подоконниках, а Проэмперадор обладает королевскими полномочиями, так что я сижу совершенно законно. Кого желаете прикончить? И за что?

– Простите, – замялся клирик, – я… Я до конца не уверен, хотя… Понимаете, у меня только… предположения…

– Хорошо, давайте!

– Что?

– Предположения давайте. Взяток я не беру.

– Мне трудно говорить…

– Вообще или когда я на столе?

Святой отец растерялся окончательно; он до такой степени не походил на аконского епископа, что Ли почувствовал к гостю симпатию, пока еще легкую. Вальдес, кажется, тоже.

– Не важно, – заявил он, спрыгивая на пол и разворачивая кресло. – Садитесь. Когда сидишь, трудно упасть, так о чем, бишь, мы беседовали?

– Господин Вальдес, – клирик был то ли умен, то ли слишком потрясен, но без «сына» и «брата» он обошелся, – я… я ни в чем не уверен, но если я прав, то… то надо что-то делать!

– Ну, стало быть, сделаем. – Бешеный проверил пистолет и принялся осматривать кинжалы. – Заодно и прогуляемся, так и так собирались. Если вы стесняетесь, я расспрошу про вас какую-нибудь сплетницу, только представьтесь.

– Не надо!

– Ага, о вас таки говорят!

Об этом в самом деле говорили. Краснея и путая слова, гость, носивший незамысловатое имя Кассиан, объяснил, что его беспокоит судьба прихожанки, молоденькой небогатой вдовы, вышедшей замуж за состоятельного вдовца и почти сразу же переставшей посещать храм.

– Она не могла отвернуться от Создателя, – убеждал ходатай, – и не могла отрешить от Него свою дочь, а ее супруг… Про него говорят очень… про него и его покойную жену…

– Предыдущую? – деловито уточнил альмиранте. – Вы не пробовали навестить вашу вдову?

– Лилиан больше не вдова… Да, я приходил трижды. Первый раз меня провели в гостиную, она вышла и под взглядом мужа сказала, что счастлива, но очень занята по дому и просит ее не тревожить. Девочку я не видел. Второй раз я говорил лишь с супругом, третий – со слугой, и меня не пустили дальше ворот.

– Четвертый раз вы говорите со мной, в этом есть что-то сказочное… Мы идем или едем?

– Супруги живут через улицу от храма, но, понимаете… Я в некотором смысле… Меня подвез прихожанин, у него в городе были дела и…

– Верхом ездите?

– С трудом.

– Труд есть благо, так, по крайней мере, меня убеждали мои бергерские родичи. Не могу сказать, что убедили, но вас эта мысль утешит.

Утешенный или нет, на лошадь отец Кассиан залез самостоятельно. Ни объяснять, ни объясняться он не пытался, но Савиньяк как-то понял, что неведомая Лилиан клирику дорога, и отнюдь не как прихожанка.

3

Арно выжал себя досуха, толку-то! Его россказни могли пригодиться разве что какому-нибудь морскому Баваару, который бы раздумывал, брать Берто в рейд или лучше не надо. Что девушкам говорят про женихов, виконт более или менее представлял, но Гизелле было мало, что ее выдают за родовитого красавца и хорошего бойца.

– Вообще, – обнадежил напоследок виконт, – если тебе очень не захочется, Альберто настаивать не станет. Марикьяре – те же кэналлийцы, а там женщин не принуждают, у них даже обычай такой есть. Если девушка не хочет замуж, а ее пытаются принудить, она может сбежать и жить в приюте соберано, сколько захочет. Туда за ней никто не сунется. Франциск свои аббатства, по-моему, там и подглядел.

– Может быть… – Гизеллу приюты не занимали. – По-твоему, Салина возьмут браслет назад?

– Если ты вернешь, только это вряд ли. Альберто славный… И умница, в Лаик уж точно показал себя умней меня. Фехтует просто отлично, вроде бы еще и танцует. Он тебе обязательно понравится!

– Я видела маркиза… Мы даже поладили, но… – девушка пару раз повернула упомянутый браслет. – Тогда мое сердце было свободно, а теперь оно принадлежит другому.

– Ох ты ж!.. – Ну и разговорчик! – То есть… это точно? Ты уверена?

– Уже два дня, – она громко рассмеялась. – Ты не заметил?

– Нет, а должен был?

– Не знаю… Но люблю я именно тебя, только не с первого взгляда, а со второго. Позапрошлой осенью ты приезжал по делам, но я тебя тогда даже толком не запомнила, зато теперь… Ты стал отказываться от ордена, потом выскочила Октавия со своей лентой, а я смотрела и понимала: вот оно! То, что сильнее смерти и беспощадней удара молнии. О любви пишут как о чем-то роковом, а мне вдруг стало так… счастливо! Я и танцевать-то выскочила, потому что там был ты, иначе я бы подумала о каблуках и о том, что юбка задерется. А почему танцевал ты?

– Рокэ попросил. Они с Леоной решили, ну… вспомнить Алвасете, что ли, и вообще им надоело это занудство, оно и мне надоело. Ты меня извини, конечно, но зачем было короля натаскивать, как какую-то морискиллу?! Славный же мальчишка, и говорит как человек, а тут «неисчислимые бедствия», «торжествующая добродетель», «гнусные происки»… Бред!

– Так положено. Ты что, не понял, что я тебе сказала?

– Понял… – Хоть бы мама с Леоной вышли или слуги конфет принесли… – Всё как-то сразу…

– Радуга тоже вспыхивает сразу. Или… ты уже кого-то любишь?

– Ну… Как бы тебе объяснить… – не рассказывать же про оленьи бусы и маркитанточек, которыми «быкодеры» угощали своего скорее гостя, чем пленника! – Сердце у меня в порядке, в смысле оно свободно, но… у меня есть обязательства, от которых я не могу отказаться. Понимаешь, возможно, мне придется жениться ради дела. За пару лет это выяснится, но пока я не должен себя ни с кем связывать.

– Значит, твой брат в самом деле решил тебя женить на внучке Манрика.

– Чего?! – Будь у Арно во рту хоть что-то, он бы подавился, и это было бы просто отлично. Подавившись, можно закашляться, замахать руками и вежливо выскочить. А если при этом что-то как следует опрокинуть, еще и слуги примчатся, но виконт не подавился. – Какое… странное предположение.

– Ничего странного! – в глазах у Гизеллы появились слезы, но утешать, обнимать и целовать было нельзя. Как бы сказал Кроунер, ка-те-го-ирчески. – Твой брат стал хозяином Надора и вытребовал себе в управляющие Манрика, хотя ему самое место в Багер… будет в Багерлее, когда мы вернем Олларию. Надор, кроме владений Манриков, нищий, но маршалу Савиньяку в жены нужна, самое малое, графиня, вот третий сын может жениться и на виконтессе, титула рыжих пока не лишили. Мама говорит, старшая внучка Манрика – подходящая партия для Дарзье, только теперь у него ничего не выйдет.

– Ты про нашу дуэль? Дурзье вел себя мерзко и напросился.

– До тебя с этой Иолантой успели понянчиться Валме и Придд. Да и ты пристал к Октавии, чтобы она взяла эту… виконтессу ко двору. Не думай, я не ревную, ревнуют к ровне, или хотя бы к красавицам, и ты ее не любишь.

– Я ее… – Вот ведь кляча твоя несусветная, но гадостей про розовую дурочку он говорить не станет! – Иоланту я… уважаю за смелость, но жениться мне придется, если придется, на другой. На ком, сказать сейчас не могу, но слово я дал, так что должен быть свободен, пока… Пока там так или иначе не разрешится.

– Это я уже поняла, только любовь не спрашивает. Она вспыхивает и сжигает двоих – или одного.

– Ну, в общем, наверное, да… Я Веннена тоже читал, только первая любовь обычно заканчивается ничем. – У матери не закончилась, но у них с отцом было совсем другое!

– У меня не первая… – опять смешок, громкий и несчастный. – Ты, если хочешь знать, четвертый, только сейчас все по-настоящему и в последний раз!

– Четвертый? – Мать с маркизой шепчутся уже второй час, может, хватит? – Извини, пожалуйста, я забыл, что «сердце дамы – шкатулка с секретом»!

– Пожалуйста, я расскажу, это не стыдно, а смешно. В десять лет я влюбилась в маркграфа, когда он приехал на самые первые смотрины и начал бросать к ногам мамы всякие шкуры. Я даже спросила, нельзя ли отправить в Бергмарк меня, все так смеялись… Потом были еще две глупости, но мне они не мешали готовиться к замужеству, а теперь я не смогу! Это ты понять в состоянии?!

Так отчаянно смотрят упавшие лошади, смотрят и ждут помощи, и хорошо, если можно помочь! А если всей помощи – пуля, чтобы не мучилась?

– Гизелла, я даже не знаю…

– И я не знаю! Нам с тобой в Старой Галерее было так хорошо… Тогда я еще не успела понять, что ты не только танец в праздник! Я хочу тебя ждать, я тебе прощу все, что ты натворишь… И женитьбу, и интрижки, а они у тебя будут!

– Ты так думаешь?

– Я знаю. Папа маме не изменял, но в нем нет огня, как и в этом твоем Валентине, а в тебе есть… Знаешь, сколько про тебя говорят?

– Раз в двадцать меньше, чем про Ли, и раз в сто, чем про Рокэ.

– Если считать генералов и старух… Мама собирала новых фрейлин Октавии. Почти всех, твою Иоланту не позвали… Мы ели сласти и болтали, так вот, про твоего брата не говорили вообще.

– Еще бы, ведь Ли тут нет! Я тоже… скоро уеду, и у тебя все наладится.

– Ты уезжаешь? Куда?!

Да куда угодно, только бы поскорее!

– Я – разведчик, мое место при армии. Меня и сюда-то занесло, потому что надо было проститься с фок Варзов… Жаль его ужасно! Беднягу даже не убили, сердце сдало, прожил бы чуточку побольше, хотя бы Алву еще раз увидел.

– Ты можешь позвать Леону? – Девушка даже не встала, взлетела, как куропатка из-под ног. – Прямо сейчас?

– Могу, конечно.

– Так позови! Ты меня не любишь, я поняла, но я… Я тебя любить буду всегда. И ждать тоже буду. Что бы с тобой ни случилось, я буду тебя ждать, пойми это, пожалуйста!

– Спасибо.

– Не благодари. – Одна слеза все-таки выкатилась, и Гизелла ее смахнула. – Я не рада, что так вышло, но деваться мне некуда… Если бы я умела, я бы тебя приворожила, пусть это сорок раз грех и вечное проклятие. Но я могу только ждать и надеяться, что ты вспомнишь обо мне когда-нибудь… Тебе будет плохо или скучно, и ты вспомнишь и придешь. Зови Леону!

– Сейчас.

В кабинет Арно влетел, будто за ним гналась мармалюка, аж какие-то бумаги на пол спорхнули.

– Тебя укусили? – Кажется, мать была встревожена.

– Прошу простить за вторжение, – выдавить из себя улыбку виконту все-таки удалось. – Гизелла вспомнила о важном деле, и ей нужно срочно вернуться.

– Да, – согласилась маркиза Ноймар, – важные дела лучше выполнять немедленно. Арно, ты бывал в Алвасете?

– Нет пока.

– Это ошибка, и ее нужно исправить. Не дай этой весне уйти, она не вернется.

– Весна, – странным голосом откликнулась мать, – танцует с ветрами…

4

Каштан рядом с добротным двухэтажным домом внезапно вспомнил о другом дереве и другом окне. И о просьбе не умирать. О любви Мелхен не просила, а Ли ничего ей не обещал, но пока обходился без женщин, хотя в Западной Придде готовых к приключениям красоток хватало. В благополучных провинциях всегда много скучающих женщин, возможно, потому, что мужчины, с которыми не заскучаешь, уходят туда, где вода течет, а не зацветает.

– Лилиан живет здесь, – сообщил мужественно вытерпевший строевую рысь отец Кассиан. – Ее муж богат, пожалуй, богаче всех в приходе. Он прежде был негоциантом…

– Надеюсь, не контрабандистом. – Вальдес с явным интересом оглядел забор, дерево и крышу, но сдержался и повернул коня к воротам. – Отправьте кого-нибудь объехать заставы: вдруг именно сейчас наш ушастик захочет капустки.

– Господин Вальдес, – торопливо забормотал под удаляющийся топот клирик, – я считаю господина Гуго суровым негодяем, но он никогда не преступал закон.

– Тем лучше, – Ротгер поглубже нахлобучил шляпу. – Врываться к контрабандисту, пусть и бывшему, мне было бы не в радость, среди них много очень милых людей. Надеюсь, вы будете вести себя прилично, в том смысле, что не станете меня увещевать?

– Я бы вообще предпочел… Не участвовать… Не видеть.

– Ну уж нет, кто доил, того и сливки! Так, по крайней мере, считают в Бергмарк.

– Я знаю эту пословицу, но она подразумевает другое!

– А я подразумеваю, что вы будете маячить за моей спиной молча. – Ротгер тронул поводья, и жеребец залихватски саданул копытом в окованные медью створки. Отозвались сразу же.

– Мне нужны хозяева, – Вальдес оттер конем дюжего привратника и преспокойно въехал во двор. Бывший не контрабандист держал не только стража, но и пару цепных псов, но на Ротгера собаки если и наскакивали, то желая облизать. Эти, впрочем, сидели на цепи.

– Господин… – привратнику явно не хватало слов. – Господин Гуго… не велели… пускать… этих… которые…

– Парни, – Вальдес потихоньку начинал веселиться, – выясните, не собирается ли «этот который» драться. Если собрался, удовлетворите. Святой отец и шестеро со мной. Нет, восьмеро! Как-никак, логово сурового негодяя, я боюсь.

Суровый негодяй ждать себя не заставил и вышел на крыльцо сам. Выглядел он сообразно, с такой внешностью запросто сойдешь за отставного судью, но Лионелю отчего-то вспомнился покойный Арамона, вернее, его манера подбочениваться и громогласное «ха!». Ничего подобного Гуго, разумеется, не делал, не был он, скорее всего, и бесноватым, но что-то в рубленой физиономии заставляло думать, что клирик не ошибается.

– Господин Проэмперадор, не угодно ли вам пройти в дом, – «судья» был само спокойствие. – Ваша свита может подождать во флигеле.

Войти Вальдесу было угодно, расстаться со свитой – нет. Швырнув шляпой и плащом в выскочившую из какого-то чулана служанку, адмирал, обогнав хозяина, но не Мишеля с Ли, взлетел на второй этаж.

– Предъявите вашу жену, – заявил он с порога забитой тяжелой мебелью гостиной. – Ходят слухи, что вы ее то ли съели, то ли доедаете.

– Ложь, – припечатал «судья». – И я даже знаю чья.

– Ложь меня не интересует, – осклабился Ротгер, – в отличие от поедания вдов и сирот. Это я, как Проэмперадор, должен пресекать.

– Ложь, с вашего разрешения, я пресеку сам.

– Ваше дело.

– Благодарю вас. Извольте немного подождать.

– В вашем обществе. У вас громкий голос, супруга вас услышит.

– Как вам будет угодно, – Гуго распахнул дальнюю дверь и заорал вглубь дома: – Лилиан, выйдите, у нас важные гости. Господин Проэмперадор, вы торопитесь или я могу предложить вам вина?

– Это может сделать ваша супруга.

– Лилиан сделала бы это с огромной радостью, но ей нездоровится. Ничего зловещего в этом нет, напротив. Что мне будет за сведение счетов с доносчиком и лжецом?

– Я не силен в богословии.

– Я тоже, и не стремлюсь, но свое доброе имя защитить намерен.

– А, вот вы о чем… Защищайте, сколько угодно.

– Благодарю вас. Разрешите представить вам мою супругу. Лилиан, господин Проэмперадор желает удостовериться, что мы счастливы, что бы про нас ни болтали.

– Да, господин Проэмперадор, – бледненькая молодая женщина сделала красивый реверанс, – мы очень счастливы.

– Вы в этом уверены?

– О да, – она улыбнулась, показав ровные белые зубки, десны были бледноваты, – Гуго… Мой муж – человек резкий и не любит бесцельного времяпрепровождения, но он очень… очень добр и ко мне, и к моей дочери.

– С Лилиан быть злым просто нельзя, – вмешался муж, – но ей в самом деле нездоровится. Разрешите ей вернуться к себе, а я и мой погреб в полном вашем распоряжении.

– Я с удовольствием выпью за здоровье Лилиан, – в глазах Ротгера мелькнула синяя искра. – Мне нравится смотреть в глаза счастливым женщинам. Сударыня, неужели вы меня не поцелуете перед уходом? Святой отец выйдет…

– Сударь, я, право… Гуго…

– Лилиан, – засмеялся муж, – подойди и поцелуй.

Женщина торопливо поправила шейную косынку и то ли случайно, то ли нет столкнулась глазами с клириком, тот повернулся и почти выбежал. Гуго поморщился и спросил, какие вина предпочитает Проэмперадор.

– Кровь, – бросил Вальдес, – само собой, я предпочитаю кровь, причем дурную. Сударыня, так что же?

Она больше не спорила, и глаз тоже не поднимала. Родовитые дамы, если б их казнили публично, так поднимались бы на эшафот.

– Это не больно, – заверил альмиранте, – вы вытерпели гораздо больше.

Шейный платочек шарахнулся в сторону серебристой бабочкой, женщина рванулась, но вырваться от Вальдеса? На всякий случай Ли шагнул к мужу, тот был спокоен и продолжал улыбаться. Неприятно, но от скверной улыбки до белых глаз, как от доноса до погромов.

– Лилиан, – мурлыкнул Вальдес, – откуда у вас столько синяков?

– Ударилась.

– Вы примеряли хомут? И кандалы на запястья?

– У меня… слабые жилы.

– Тем более их стоит беречь. Где ваша дочь?

– В детской…

– Приведите ее. Или нет, я не хочу расставаться со счастьем, пусть и чужим.

– Господин Проэмперадор, – Гуго больше не улыбался. – Должен…

– Стоять. – Ротгер не кричал, а скорей по-кошачьи шипел, но дернувшийся было Гуго остался на месте. – Лилиан, где ваша дочь?

– Она… здесь.

– Где?

– В доме…

– Лилиан не…

– Молчать. Лилиан, в какой комнате девочка?

– Не знаю…

– Так и попадаешь в сказку, – адмиральский оскал был ослепителен. Наверняка именно так он улыбнулся своему Бермессеру. Напоследок. – То, что человек не знает в своем доме, принадлежит закатной твари, то есть мне. Парни, найдите девочку. Быстро.

Муха с Мишелем бросились вглубь дома, Егоза – в прихожую. Муж дернулся, и Ли шагнул к нему, тоже улыбаясь, чужое счастье заразительно, хоть и не так, как желание убить…

Все замерло, кроме часов и метнувшегося по стене таракана. Муж буравил глазами жену, жена смотрела в пол, не пытаясь ни вырываться, ни оправдываться, ни оправдывать. Вроде бы чистый дом, вроде бы счастливые хозяева, и вдруг таракан и синяки. Аллегорично, но гнездо разворошено, бросать его просто так нельзя, придется отбирать счастливую жену у доброго мужа и куда-то девать заварившего кашу клирика. Как раз хватит до начала настоящего дела.

Муха вернулся быстро и один.

– Пусто, – доложил он. – Как-то непохоже, чтоб там ребятенок был… Уж больно в порядке все… хоть бы кукла какая валялась!

– Лилиан, где ваша дочь?

– Не знаю…

– Гуго, где ваша падчерица?

– В детской. Если нет, выскочила и спряталась. Она любит так делать.

– Парни, – Вальдес сощурился не хуже матери, – помогите доброму отчиму… вспомнить. Лилиан, они это умеют, ведь пленные дриксы так забывчивы.

– Лотти… наказана… – прошептала внезапно Лилиан. – Она… взяла чужое…

– Здесь есть чужие? Тогда зачем вам собаки?

…Девочку с заплывшими от побоев и плача глазами отыскал Мишель. В запертом чулане. Дочка Лилиан вцепилась в солдата, как цепляются утопающие, из глаз «фульгата» глядела смерть.

– Не надо, – прошептала мать, – не надо… Гуго…

– У вашей дочери ваши жилы, сударыня, – холодно заметил Ротгер. – Весной я ее у вас отберу и отправлю в Бергмарк к своей тетушке, здешнее воспитание не идет ей на пользу. Кажется, я говорил, что предпочитаю дурную кровь? Говорил или нет?

– Говорили, – Гуго пытался понять, что имел в виду Проэмперадор, но так и умер, не поняв. Из пистолета Вальдес промахивался не чаще Рокэ, а Рокэ не промахивался никогда.

– Кто-нибудь, позовите клирика. – Бешеный подбросил и поймал разряженный пистолет. – Бергеры учат дочерей говорить «нет» и в случае необходимости бить обидчиков. Кулаком. Если девочка обучится правильно складывать пальцы, ее отказ будет выглядеть убедительно. Подумать только, мне с Марикьяры это казалось грубостью и излишеством… О, а вот и святой отец.

Олларианец, надо отдать ему должное, при виде трупа не закричал и лицо руками не закрыл, глянул мельком на развалившегося в кровавой луже Гуго и дальше смотрел только на замершую женщину. Если он на свои иконы смотрел так же, его молитвы не могли остаться без ответа. Разве что отвечать было некому.

– Монсеньор, – доложил приведший священника «фульгат». – Тут от Рединга… Так что нашелся… нашлась пропажа! Вечерком подтянутся.

– Я почти счастлив и сейчас буду очень занят. – Альмиранте перехватил взгляд клирика. – Сударь, вы это затеяли, вам и разгребать. Вдова ошиблась, с кем не бывает, я знавал людей, которые вдовели больше двух раз, и ничего… Браслета на вас нет, так что женитесь.

– Кто? – клирик казался растерянным. – Когда?

– Вы и сейчас. Я, как это ни печально, начинаю торопиться, – объявил Ротгер и принялся перезаряжать судьбоносный пистолет. Начиналась настоящая игра, в которой мещанкам с восковыми незабудками и влюбленным священникам места не оставалось, хотя сегодняшнее приключение давало повод задуматься. О пристреленном Гуго, вернее, о десятках и сотнях вполне живых мерзавцев, которым, чтоб расцвести пышным цветом, нужна не сама скверна, а возведенное в обычай зверство, без которого в нынешней заварухе не обойтись. Единственное, что может сейчас спасти, это скорость. «Бесноватых» нужно передавить прежде, чем к вербовщикам потянутся любители чужого страха. Этим и займемся, а философия ждет.

Кэналлийский охранник подавил усмешку и вслушался в лепет священника. Отец Кассиан, если и подумывал жениться, то явно не столь скоропалительно.

– Так сразу… – блеял он. – До похорон… Без оглашения… С этими… жуткими синяками!

– Свечей не зажигайте, только и всего, – посоветовал, орудуя ершиком, Вальдес. – В полутьме все равно будет красиво. Слушайте, вы… влюбленный! Лилиан, если ее прямо сейчас не схватить, примется носить траур и лить слезки, пока не появится новый негодяй и не загонит ее в новый угол. Она кивнет, а вы приметесь страдать и надоедать Создателю, потому что Проэмперадоры с пистолетами в вашей глуши – редкость. Возблагодарите Его за то, что Он послал вам меня, и вперед! Подарочек к свадьбе я пришлю, хотя хозяйство теперь ваше.

– Я не стану здесь жить! – Лилиан в первый раз повысила голос, кажется, она собиралась рыдать. – Нет, только не здесь!

– Глупости! – Ротгер уже встал на другой след, а прошлое, хоть бы и недавнее, его не волновало никогда. – Столы и стулья не виноваты, и потом, им тоже хочется чего-то доброго. У них отняли небо, ветер, шелест листьев и птичьи голоса, так дайте им взамен немного человеческого счастья. Скатерти и простыни, так и быть, смените, а слуг я беру на себя, им самое место на каторге. Как пособникам.

5

Фрида пришла. В черном платье с такой багряной оторочкой, что при свечах сходит за алую. Арлетта спокойно отложила перо и приветливо улыбнулась.

– Вы вряд ли ожидали меня увидеть, – предположила гостья, занимая то же кресло, что и предсказавшая визит золовки Леона, – но я не могла не прийти.

– Понимаю, – пустила в ход ненавидимое Робером слово графиня. – Вас беспокоит судьба Гизеллы.

– Отнюдь нет, – покачала головой бывшая маркграфиня. – Меня беспокоит судьба Талига и отчасти моя, хоть я и солгу маме, когда она спросит о нашем разговоре. Вы, впрочем, можете меня выдать, в прошлый раз вы так и сделали.

– Вот как? – на сей раз графиня Савиньяк уподобилась незнакомому Бруно.

– Вы рассказали маме о моем письме, – поторопилась объяснить Урфрида. Рокэ не зря рекомендовал присказку принца Зильбершванфлоссе, она позволяла спрашивать, не отвечая. – Я повела себя неосторожно и делаю это вновь.

– Так ваши претензии к матери и дочери Арамона были тайной?

– Уже не важно. Я думала прийти раньше, но у вас было слишком много гостей.

– Их и сейчас немало, но можно подождать, пока все разъедутся.

– Зачем? – Дочь Георгии изящно поправила кружево. – Мне не следовало вам писать и тем более не следовало дурно отзываться об этих женщинах, они для этого слишком обаятельны. Я, именно я, не хочу шадди, но если вы собираетесь его пить, выпью лимонной воды или чего-то в этом роде.

– А вина?

– В самом деле… У вас же должно быть кэналлийское… Тогда любую «Кровь».

– Хорошо, – Арлетта небрежно дернула шнур. Урфрида принялась разглядывать потолок. Она молчала, пока хозяйка отдавала распоряжения, что было понятно, но дверь за камеристкой закрылась, а гостья продолжала выискивать на плафоне то ли былые страдания, то ли несостоявшуюся любовь. Арлетта не мешала, благо письмище Сэц-Пуэна оставалось под рукой. Потихоньку плакали свечи, тикали часы, затем принесли шадди, «Змеиную кровь» и зимние фрукты.

– Не тревожьте нас, – велела слугам Арлетта, возвращаясь к описанию боя на батарее. Арно с Валентином предупреждены и явятся запоздно, Ариго перебрался к Людвигу, с которым завтра и уезжает. Мешать некому, разве что у Георгии пройдет голова. За чем бы Урфрида ни явилась, начинать настоящий разговор придется ей.

Графиня неспешно одолевала страницу за страницей; одноглазый кавалерист оказался неожиданно талантлив, куда талантливей чуть не оседлавшего его мэтра. Рассказ не просто увлекал, он был чистым и правдивым, уж это-то вдова и мать маршалов понять могла.

– Сударыня, вас это удивит, – расколола молчание Урфрида, – но я буду неприлично откровенна. Я понимаю свой долг и люблю Талиг, при необходимости я пожертвовала бы ради него жизнью, но второй раз жертвовать гордостью и счастьем не готова.

Повторить «вот как» было бы слишком, и Арлетта просто положила письмо на стол.

– Вы знаете больше, чем мне бы хотелось, – бывшая маркграфиня была само спокойствие, – зато я могу быть с вами откровенна. Я рассчитываю со временем стать вашей дочерью, и я не намерена становиться герцогиней Эпинэ, как бы этого ни хотела мама. К сожалению, я совершила несколько ошибок, которые были неверно истолкованы сперва вашим сыном, а затем и вами. Я не прошу вас вмешиваться в мои отношения с Лионелем, их исправлять мне, но вы можете раз и навсегда избавить если не меня, то Эпинэ, которому вы покровительствуете, от унизительных разговоров и предложений.

– Я с удовольствием помогу Ро, – немедленно согласилась предполагаемая свекровь, – хотя не совсем понимаю, о чем речь. В ближайшее время он не намерен жениться ни на вас, ни на ком-либо еще.

– Я знаю, но намерения этого человека никогда ничего не значили. Эпинэ сделает то, что ему скажут, если скажут правильно. Я примерно представляю, о чем с ним говорила мама. К счастью, Валмонов не устраивает мое появление рядом с младшим принцем, и Иноходец отправился в армию.

– Вы полагаете, дело в Валмонах? – с наслаждением уточнила Арлетта, успевшая получить от сына полный отчет о бегстве Ро.

– Да, – по части уверенности Урфрида могла тягаться не только с матерью, но и с бабкой, – и меня это полностью устраивает. В своем нынешнем положении я не связана временем, как девица на выданье, и могу ждать довольно долго, однако, если вы согласитесь с мамой, Алва и Эпинэ к вам прислушаются, особенно если того же захочет и Лионель. Я в любом случае отвечу «нет», но неловко будет всем.

– Вы переоцениваете мое влияние и недооцениваете Эпинэ. – Ро – умница, и он еще будет счастлив! – Впрочем, вам нужно мое слово. Хорошо, я не стану уговаривать Робера вступить в союз с севером.

– Благодарю вас. Я оцениваю по достоинству всех, включая себя. Герцог Эпинэ красив, темноволос, не слишком умен, но, насколько я могу судить, крайне порядочен. Мама могла быть с таким человеком счастлива, разумеется, если бы он занял достойное положение, но я ценю в мужчинах другое. Вы мне так ничего и не сказали о моем письме.

– Я могу лишь повторить то, что сказала Геор… Вашей матери.

– Не стоит, лучше скажу я. Немногие женщины способны признавать свои ошибки, и я одна из них. Девица Арамона в самом деле полезна для армии, а дуэль Лионеля с генералом Манриком имела сугубо политическую подоплеку, однако вы сказали матери больше, чем я написала. Я могу лишь удивляться вашей близости с сыном.

– Да, мы довольно дружны, но из чего вы сделали такой вывод?

– Из того, что мама знает о связях моих братьев отнюдь не с их слов.

– Что ж, видимо, я угадала, – призналась со всей возможной доброжелательностью Арлетта. – Вы и Лионель были вместе и расстались. Что ж, бывает…

– Хорошо, что вы ничего не знаете, я имею в виду объяснения, которые Лионель мог дать нашему разрыву. Я поддалась чувству и рискнула объясниться прежде, чем получила свободу, а мне следовало вспомнить, что я выбрала командора Горной марки. Лионель мог позволить себе ни к чему не обязывающую связь, тем более что маркграф не скрывал своего отношения к нашему браку, но не стать видимой причиной развода, ведь Талиг слишком нуждается в бергерских клинках. Теперь положение изменилось, однако мне придется провести с родителями не менее года. Разумеется, я не позволю себе вольностей, и опять-таки разумеется, я с пониманием отнесусь к тому, что Лионель время от времени будет проводить время с женщинами. Я умышленно не называю их дамами, его связь с ровней была бы мне неприятна. Я вас удивила?

– В некоторой степени. Что вы скажете о вине?

– Наверняка оно прекрасно, но меня сейчас занимает другое, и я не могу должным образом оценить вкус. Я не откажусь от своих слов, если вы передадите их маме, но я бы этого очень не хотела.

– Будь по-вашему, – Арлетта поднесла чашку шадди к губам, но вкуса тоже не почувствовала. – Как вы находите барона Коко?

– Он забавен и неплохо разбирается в некоторых вещах. Я сказала все, что собиралась.

– А я услышала, – графиня не утерпела и сощурилась. – Судьба Гизеллы вас действительно не волнует?

– О, сестра быстро успокоится. Она влюблялась уже несколько раз, отказавшийся от ордена красивый военный не мог ее не заинтриговать, особенно после того, как в него вцепилась Октавия. Уверяю вас, это увлечение не повод разрывать помолвку, однако семейству Салина придется проявить терпение. Возможно, у Гизеллы и есть крылья, но птицы не самые разумные и ответственные существа. То, чего сестра не понимает до сих пор, я осознала лет в двенадцать. Прошу меня извинить, я должна проведать маму.

– Передайте, что я желаю ей скорейшего выздоровления.

– Обязательно, благодарю вас.

Бывшая маркграфиня поднялась и вышла, на прощанье сверкнув ограненными на агарийский манер гранатами. Марианне цвета молний пристали бы больше, цвета молний и счастье… Арлетта зачем-то выплеснула недопитое вино в поддувало, вызвала слуг и, прихватив гороскопы, которыми давно следовало заняться, перебралась в гостиную. Ощущения были пакостные, хотя отсутствие согласия между дамами Ноймаринен скорее успокаивало.

Глава 5

Талиг. Окрестности Старой Придды

1 год К.В. 10-й день Зимних Ветров

1

Снега и небо еще отливали розоватым, и Валме невольно залюбовался. Подобную красоту он наблюдал нечасто, а когда наблюдал, не мог оценить в полной мере, ибо злился и хотел спать. Сегодня, однако, все было по-другому. Во-первых, виконт непонятно почему выспался до щенячьей бодрости, а во-вторых, встреча с Бонифацием и кагетами обещала стать веселой.

– Пожалуй, – заметил Марсель Алве, также обозревавшему рассветные дали, – лучше мне бросить вас с Эпинэ на Лионеля, чем наших высокопреосвященств на Рудольфа с его дамами.

– А как же иначе? – удивился регент. – Валмон, который никем не жертвует, – это не Валмон.

– Ты взял Матильдины пистолеты? – спохватился слегка раздосадованный виконт. – Конечно, их можно и позже подвезти…

– Взял. Оставить ее высочество при знакомстве со свекровью лишь с одной парой пистолетов было бы дурно.

– Боюсь, – вмешался тоже отоспавшийся Эпинэ, – Матильде Старая Придда не понравится. До меня только сейчас дошло, что она напоминает Агарис. Не в смысле лимонов и клириков, но тут тоже…

– Кишат, – подсказал Ворон. – И это не может нравиться никому, кроме кишащих, но в Агарисе они всего лишь лопали то, что им давали.

– А здесь, – подхватил вновь развеселившийся Валме, – они вознамерились выбирать блюда. И повязывать салфетки. Робер, тебе не показалось, что тебя начинают кушать?

– В смысле – есть? – растерялся Иноходец, и виконту очередной раз захотелось погладить его по голове. Пришлось, сдерживая порыв, потрепать по шее Капитана. – Пожалуй! Я понимаю, что герцогиня переживает за будущее Талига и заботится о дочери…

– Заботиться о будущем Талига – дело регента, – строго, как и положено офицеру при особе, напомнил Марсель. – Те, кто пытается это делать без должных полномочий и оснований, подлежат… Рокэ, чему они подлежат?

– Чему-то, – с очаровательной рассеянностью откликнулся Алва, – потом решим. Едут.

– Да, – подтвердил, расплываясь в улыбке, Эпинэ, – кто-то точно едет.

Марсель уже и сам видел важно выползающую из-за синеватого лесочка кавалькаду, и это было просто прекрасно.

– Это просто прекрасно, – завопил Валме, – встречать кардинала!

– Но следи, – посоветовал Алва, – чтоб принцесса в тебя не попала.

– Вот еще! – фыркнул виконт, подзывая болтавшегося в паре корпусов от начальства Герарда. – Жакна, за мной!

– Лучше я, – Робер погладил свою драгоценную лошадь. – Я соскучился по Матильде…

– Кардинала встретит регент, – Рокэ поправил, то есть поглубже нахлобучил лисью адуанскую шапку, – это будет духовно и где-то галантно.

Подобрать ответ Марсель не успел – рифма не шла. Заминка оказалась фатальной: Рокэ бросил Сону в галоп, подав дурной пример Эпинэ и Готти; вот пусть и скачут… особы!

– Мы не станем гоняться за регентами, – со всем возможным достоинством сообщил Валме несколько растерявшемуся Герарду, – и мешать высокопреосвященствам ронять скупые, но сладкие слезы на грудь старым друзьям тоже не будем. Мы займемся дипломатией, надеюсь, ты знаешь ло-кагет?

Ло-кагет Герард не знал, в чем и повинился с таким раскаянием, что виконт принялся его утешать и наставлять по дипломатической части. Наставление требовало времени, поэтому двинулись шагом, довольно-таки величественным. Когда несший передового адуана жеребец галантно фыркнул при виде двух кобыл, подуспокоившийся рэй успел малость разобраться в саграннских этикетах, причем Валме почти не наврал. Пара мимоходом упомянутых бакранских обычаев пусть пока и не существовала, но была достойна того, чтоб появиться и поднять горцев в глазах талигойских дам. Впрочем, посольство Великой Бакрии в Старую Придду еще требовалось выписать, а это при лучшем раскладе месяцев пять. В самый раз, чтобы возбудить любопытство.

– Сударь! – восторженно ахнул рэй Кальперадо. – Это ведь его высокопреосвященство?

– Да! – с не вполне законной гордостью подтвердил Валме, созерцая восседающего на могучем чубаром Бонифация. Сбоку кардинала прикрывали Рокэ с Соной, но созерцанию сие мешало не слишком, а восхищение лишь усугубляло.

– А мы разве не подойдем под благословение? – заволновался Герард, как никогда напомнив далекого Жакну.

– Сперва нужно стать достойными, к тому же вся благодать сейчас уходит на регента. – Марсель развернул Капитана, развернулся сам и таки разглядел ее высокопреосвященство, к которой успел пристроиться Эпинэ. Не пристроившийся ни к кому Котик вернулся к хозяину.

– Нам нужен Бурраз, – объяснил волкодаву Валме. – Ищи Бурраза, он близко.

Выражая согласие, пес коротко гавкнул, после чего приоткрыл пасть и часто-часто задышал, потом обернулся и вновь подал голос. Унюхал!

– Если ты еще не знаешь, – торопливо принялся объяснять Валме, – Бурраз-ло-Ваухсар из какого-то рода был послом Адгемара и корчил из себя балбеса, хоть и несколько иного рода, чем я.

– Господин Бурраз происходит из рода Гурпотай, – Повелитель утра блаженно улыбнулся. – Капитан Дювье рассказал в Лаик капитану Уилеру, что его высокопревосходительство оказал существенную помощь Проэмперадору Олларии во время мятежа.

– Герард, – проникновенно шепнул Марсель, – попрошу при мне не выражаться! Уилер говорит по-человечески, и ты говори. Проэмперадор Олларии – Эпинэ или Иноходец. Понял?

– Да, сударь! – заверил Герард. – Смотрите, Солнце Кагеты!

– Лилион, – поправил Валме, – морской, и это еще в лучшем случае. Конечно, кагетам мы этого не скажем… Странно, что Бурраз выпустил эту штуковину на марше.

– Я боялся, что подъезжающие друзья нас не узнают, – объяснил через пару минут однорукий казарон, ловко управляющийся с поджарой варастийской лошадью. – И я решил подать знак.

– Отличная мысль! – согласился, раскрывая саграннские объятия, виконт. Правила требовали спросить о здоровье, однако папенька подобных вопросов терпеть не мог, Рокэ плясок вокруг своих хворей тоже не приветствовал, а господин посол был явно из той же породы. Валме начал с Этери. В ответ посол коснулся притороченной к седлу сумки.

– Я везу письмо принцессы Бакрии регенту Талига, – объяснил он. – Ее высочество записала все, что смогла припомнить из рассказов отца и наших преданий.

– Регент преисполнится благодарности к прекрасной Этери, – немедленно решил Валме, вспоминая черную звезду на изящной шее и умные при всей своей красоте глаза. – Сейчас он преисполняется благодати, но как только закончит, хватайте его без промедления. Дальше ваши дороги, увы, разойдутся.

– Значит ли это, – сверкнул зубами Бурраз, – что наши кони пойдут рядом и дальше?

– Значит, – не стал темнить Валме. – Его высокопреосвященство слишком долго жил вдали от большого света, ему может потребоваться мой совет, а регенту требуется Савиньяк. Понимаете, он сейчас Проэмперадор Севера и Северо-Запада.

– Я помню Савиньяка, – заверил кагет, – некогда он поразил меня своим великодушием. Казалось, преемник графа Лионеля на посту капитана королевской охраны обречен, но он прожил несколько дольше, чем я предполагал. Видимо, это было проявлением… благодати.

– Но иной разновидности, – уточнил Валме, – после смерти его высокопреосвященства Сильвестра она вышла из употребления. Господин Бурраз, вы просто обязаны увидеть рэя Кальперадо! Вы еще не встречались, но, уверяю вас, этот молодой человек добьется многого, он даже выучит ло-кагет.

– Это очень трудно, – усомнился посол.

– Он справится, – Валме прищелкнул пальцами. – Готти, позови рэя… В известном смысле рэй Кальперадо является отражением моего бакранского друга Жакны. Возможно, вы его вспомните, он сопровождал нас к Рцуку.

– Теперь он в ранге второго секретаря сопровождает путешествующего с нами единым караваном посла Великой Бакрии.

– Мы не ждали посольства так скоро. – Если Жакна здесь, то кому он препоручил Мэгнуса и препоручил ли?

– Принцесса Этери убедила свекра в том, что Бакрия не должна перекладывать посольскую ношу на кагетские плечи. Бакна Первый быстр, решение и отъезд разделила всего одна ночь. Мы бы прибыли раньше, но козлы на равнине, даже будучи ведомы в поводу, уступают лошадям.

Марсель поймал смеющийся взгляд казарона, явно ждущего расспросов, и заговорил на первый взгляд о другом.

– Свести двоих молодых людей, подающих столь большие надежды, – мой долг! – возвестил он, подавая знак ожидавшему, когда до него дойдет дело, рэю. – Жакна, твой заочный побратим здесь, и я тебя с ним познакомлю, но сперва представляю тебя послу дружественной Кагеты.

– Я счастлив приветствовать друга моего друга, – заверил приосанившийся Бурраз и тут же перешел на кагетский, надо думать, повторил про счастье.

– Я к услугам вашего высокопревосходительства, – не сплоховал Герард, – быть представленным вам – огромная честь.

– О, – казарон послел прямо на глазах, причем без всякого пуза, – нет выше чести, чем крепить великую дружбу меж Талигом и Кагетой. Могу ли я, именно я, казарон Бурраз-ло-Ваухсар из рода Гурпотай, доказать это немедленно и оказать вам хотя бы небольшую услугу?

Герард не хуже сестры и Алвы распахнул глаза и не хуже казара хлопнул длиннющими ресницами, Марсель поймал растерянный взгляд, но предпочел подождать.

– Неужели, – стенал кагет, – в моей стране нет ничего, что привлекло хотя бы мимолетное внимание и желание обладать?

– Не стесняйся, – все же вмешался Валме. – Как ты понимаешь, Валмоны не бедствуют, но я, согласно обычаю, попросил у казара поразившие мое воображение часы.

– Я… – Герард нерешительно улыбнулся, – я хотел бы больше узнать о Сагранне. Книги, которые я смог прочесть, кажутся неточными.

Дальше был восторг, взрыв восторга, фейерверк, как на фельпских ундиях. Бурраз на Герарде откровенно тренировался, и Валме его не осуждал – в Старую Придду надо было являться во всеоружии. Смущенный рэй Кальперадо вежливо благодарил, не забывая по ходу дела выяснять, как по-кагетски будет «спасибо», «здравствуйте» и «очень рад». Минут через десять Марсель не выдержал.

– Господин Бурраз, – осведомился он, ощущая тяжесть незримого пуза, – рэй Кальперадо стесняется спросить, как перевести на ваш язык его любимую фразу.

– Какую же? – оживился кагет.

– «Доброе утро, сударь!»

2

Гривастому Барону дамское общество явно доставляло удовольствие. Чаще именуемая Шельмой кусливая лохматка Зельма, на которой предпочитал путешествовать Людвиг, ничего против нового знакомца не имела; ей нравились вообще все жеребцы, вот к людям кобыла была далеко не столь благосклонна, хотя Жермона признавала. Когда он не забывал про сахар.

– Мать подарила мне линарца, – скривился маркиз Ноймар. – Молочно-белого…

– Для Торки? – удивился Ариго, с удовольствием подставляя лицо колючему ветерку. – Бедняга на тамошних кормах загнется.

– Не для Торки, в том-то и дело, для Старой Придды. У будущего герцога Ноймаринен должна быть парадная лошадь.

– Твой Миро стоит десятка линарцев… С ним что-то случилось?

– Уезжал, был в порядке. – Людвиг проследил взглядом за спешащей куда-то ворóной. – По мнению матери, сопровождать дам безопасней на линарцах. Леона меня на сей счет раз пять переспросила, а потом до ночи смеялась.

– Даже не знаю… – протянул Ариго, которого потихоньку затягивала дорога. – Леона, конечно, с любым мориском управится, но ведь не все такие.

– Таких больше нет, – уточнил Людвиг. – Но спасать овцу, под которой задурит лошадь, лично мне удобней с Миро. Жаль, мы с тобой напились раньше времени, надо было после приема!

– Вот уж чего не жаль, – рассмеялся Ариго. – Мы же не запивали, а по-хорошему напивались, после победы… Ну и старика вспомнили.

– И твою женитьбу, – с удовольствием напомнил Людвиг. – Но запить этот кошачий, а верней, змеиный двор в самом деле охота! Они же шипят на всех, свиваются в клубки и шипят.

– Как-то не присматривался, – совершенно честно признался Жермон. – На самом приеме я после нашего загула толком не соображал, потом отсыпался, потом с твоим отцом посидел, ну и напоследок – с Арлеттой. Ей противно, не без того, но мира без двора не бывает, а двора – без гадюк. И вообще, лучше поздравь меня еще разок. Леворукий с ними, с помоями, в которых меня по молодости искупали, зато я сперва нашел север, а потом на севере – Ирэну! Вы с Леоной когда к нам приедете?

– Мне сейчас только по гостям разъезжать… Под носом бесноватые обживаются, а я – в Альт-Вельдер? – Людвиг привстал в стременах и вгляделся в дорогу, она была белой и пустой. – Вот Леону с детьми я вам точно подброшу. К родне, хоть Алва и тянет, она не хочет, а если б захотела… Нет, я бы отпустил, конечно, но понял бы: жены у меня нет. Жёны, когда мы порох нюхаем, нюхать цветы не удирают!

– Ирэна отказалась уехать, когда Бруно ввалился в Марагону, – с гордостью сообщил Ариго. – Тогда я о ней не знал ничего, кроме того, что она сестра Валентина и графиня Гирке. Велел через брата немедленно уезжать, чуть конвой не выделил, но после Мельникова луга всем стало не до того.

– Это-то понятно! В Старую Придду твоя жена не собирается?

– Нет! – отрезал счастливый супруг, и лишь потом понял, что вновь очутился в парке Альт-Вельдера. На том самом месте, где они объяснились и где Ирэна потом говорила про капитаншу и про то, что начнется после победы. Оно и началось… – Ирэна сейчас не в том состоянии, и потом ей ко двору не хочется, она… нет, не боится, чего нам бояться сейчас, но Придды… Сам понимаешь!

– Что их чудом под корень не извели? Понимаю. Твой Валентин очень странно мстит.

– Мстит? – удивился Ариго. – Некому же!

– Колиньяровских ошметков мать в самом деле не подгребает, Фукиано – не в счет, а вот манриковой родни хватало, однако Придд предпочел Дорака.

– То есть? С Дарзье же Арно сцепился, причем малыш кругом прав был.

– Верно, но Арно с Приддом неразлейвода, а поводом для ссоры стала девушка, которую Спрут только что при всех выручил. Ну и главное, эдикт о запрете дуэлей. Именно Придд добился от регента его отмены.

– А чего было добиваться? Если Алва запретит дуэли, я до конца жизни перейду на вареный горох. Людвиг, какая кошка тебя укусила, что ты принялся искать в супе… ежа?

– Пойму какая – скажу, – спокойно пообещал маркиз Ноймар. – Может, мать с Приддом и ошибается, но дыру в голове она мне прогрызла немалую, впрочем, я с ней во многом согласен. Врагов придется давить, если есть за что – судить, но по провинциям отсиделась куча не поймешь кого, вроде родственничков Карлиона, и эту кучу придется разбирать… Как ядра, что мы в Зальцведеле собирали. Помнишь?

– Еще бы! – Изрытая чужими пушками стена, наспех сплетенные «венки», которыми измеряют каменные и чугунные шары, чтобы вновь пустить в дело… Сгребали ли гаунау талигойские ядра или им хватало своих? – Дурацкое ощущение! Привыкли, что к нам лезут, но лезут люди, а сейчас мы как были, так и есть, зато за зимой – твари, которые копят силу и жрут своих. Пока своих.

– Алва не думает, что к нам этой весной полезут, разве что по привычке. – Людвиг опять принялся что-то высматривать. – От мира с Бруно я, как ты понимаешь, не в восторге, но не разводить же у себя под носом нечто запредельное. Слушай, мы Альт-Приддхен часом не проскочили?

– Какую-то речонку мы точно перешли… С четверть часа назад. Приддхен или нет, без карты не скажу.

– Приддхен, Совиную даже под снегом не прозеваешь. – Людвиг, придержав Шельму, вытащил из седельной сумки солидный курьерский футляр. – Велено вскрыть, когда мы отъедем от Старой Придды на пять хорн, а это как раз Альт-Приддхен.

– Какие сложности!

– Отец додумался напомнить Ворону, что дисциплина начинается с мелочей. Алва пожал плечами и спросил, согласен я с этим или нет, мне, как ты понимаешь, пришлось поддержать отца. Ворон кивнул и с этакой своей ухмылочкой объявил, что вечером мне доставят пакет и соответствующие указания. Леворукий!

Алый атлас над белой дорогой вспыхнул до нестерпимости ярко. Регент и Первый маршал счел уместным произвести генерала Ноймаринена в маршалы и заодно пошутить. Людвиг дважды перечел приказ, на всякий случай перевернул, обнаружил на оборотной стороне запись про начало дисциплины и недурной набросок пса, похоже, того самого, с которым разъезжал Валме.

– Маршалов развелось, – смущенно хмыкнул Людвиг, держа в руках горящую на солнце перевязь.

– Не так уж и много, – ободрил растерянного, но потихоньку становящегося счастливым друга Жермон. – Если не считать стариков, будешь пятым. Шутки шутками, но перевалы должны висеть на маршале. Твой отец сейчас по сути – цивильный регент, так что все верно, но пить…

– Придется, – и не подумал испугаться старый друг. – Ты прав, не так уж нас и много, даже, пожалуй, маловато. Дорака со счетов сбрасываем, толку от него никакого, отец по уши занят цивильной дрянью, Вольфганг… Вечная память, но он видел на своем месте тебя, так и стало. Савиньяки перевязи отхватили еще при Сильвестре и по делу, потом Дьегаррон прибавился, а теперь вот и мы с тобой… Выходит, действующих и впрямь пятеро, а всегда было не меньше семи.

– Алва обещал, – припомнил Ариго, – что следующим, если ничего ни на чью голову не свалится, станет Валентин.

– Очень на то похоже. Отец черно-белую перевязь отдал и спокойно вздохнул, мы с Рокэ туда-сюда все в одних годах, так что армию ему сдавать явно не нам, а из молодняка Придд кажется лучшим… Если его в супремы не затянут, тогда выходит Арно.

– Мы оба обсчитались, – Жермон, не откладывая, вытащил флягу. – То есть больше нас… Я про Дьегаррона забыл, ты – про Эпинэ. Кстати, он на своем месте, я его в деле видел. Хорош!

– Да уж всяко лучше твоего покойного, к счастью, не братца Ги.

– К счастью покойного? – переспросил Жермон. – Пожалуй…

– Тьфу ты! Точно при дворах мне с моим косноязычием делать нечего! К счастью, потому что Ги с Иорамом тебе никто, а назвать твою мать матерью у меня, уж извини, после всего не выходит. А у тебя и прежде не выходило, я же помню, все «она» да «она».

– Значит, отец тебе рассказал?

– Мать. Отцу это, кстати, не понравилось… Между прочим, тебе тут тоже регентский рескрипт. Держи!

– Мне? – подивился Ариго, разворачивая бумагу. – Вроде ж ясно все…

Рескрипт был краток. «Маршалу Ариго, – приказывал Первый маршал Талига, – незамедлительно принести должные поздравления маршалу Ноймаринену, после чего с его помощью в двухдневный срок всесторонне оценить степень необходимости своего присутствия и последствия отсутствия в Северной армии и убраться с должным сопровождением в Альт-Вельдер, где и ждать следующего приказа».

3

– Робер, – спохватилась Матильда, – с твоей войной я поняла, с паршивцами Карои – тоже, но со свадьбой не тяни, и учти, я на меньшее, чем посаженая мать, не согласна! Да и внушительней выйдет, если за дело высокопреосвященства возьмутся, а то мало ли какая дрянь в спину твоей герцогине шипеть примется! Марианна, может, и виду не подаст, только прошлое, оно ох какое кусачее! Я его, дрянь такую, вроде и отшвырнула, а нет-нет да цапнет.

– Матильда, – Робер аж коня придержал, – ты не знаешь… и я не знал, когда от вас уезжал, а Марианны уже не было. Она в день мятежа умерла, сердце не выдержало. Раймон… Ее друг похоронил, на могиле я был, когда мы в город ходили.

– Помолчи! – прикрикнула алатка и сама замолчала, подавившись не своей бедой. Услышанное не укладывалось в голове… Нет, что любимые гибнут первыми, женщина знала как никто, а так и оставшаяся незнакомкой Марианна вполне могла не пережить бегства и страха. Не за себя – за болтающегося среди пожаров Робера, но сам-то он?! В Хандаве любовь казалась тем, что позволило Иноходцу не просто выплыть, но и вытащить на себе других. Та же любовь, пережив Марианну, должна была утянуть на дно – и не утянула, напротив! Матильда с первого взгляда поняла: нынешний Робер спокоен и собирается служить и жить, вот и наделила его домом за спиной. Тем, что защищают и где ждут, а оказалось, как в этой… Ежанке. Ирисы на пепелище!

– Не понимаешь? – Робер взял женщину за руку. – Я тоже не понимаю, но я в порядке. Наверное, дело в снах… Я вбил себе в голову, что у нас с Марианной один сон на двоих, потом получилось, что я решил: она рядом, в паре часов рысью, и бросился туда на ночь глядя. Увидел светящееся окошко, почти за руку взял, а там – другая хозяйка, птички, толпа детей… Нечего было чувствовать, все спуталось, я уже не знал, где я, где – она, где память, сон, бред, понятного только и осталось, что война. Я стал воевать и будто из трясины выбрался! Не знаю, что со мной станется дальше, и не хочу знать, сейчас я с Рокэ, мы куда-то едем, вот с тобой встретились… Ты счастлива, потому и хочешь по нам заплакать. Не надо!

– Не буду, – пообещала Матильда, принуждая себя вытащить флягу, которую и таскала-то даже не по привычке, а потому что Бонифацию нравилось. – Не знаю, за что пить, но выпить я должна, иначе рехнусь сейчас… Твою кавалерию, я же думала… Это что, выходит, только я и счастлива из всех?! Жива и счастлива, да еще аспид мой…

– А Дуглас? – перебил Робер. – Он что, погиб?!

– Какое погиб?! – взвилась бывшая принцесса. – Скоро полковником станет, но он для меня всяко не ты!

– Ты для меня тоже… – Вот не зря его Иноходцем прозвали, глаза точно лошадиные, сейчас сморгнет… Сморгнул и вздохнул в придачу. – У нас у всех новая жизнь, и я ей рад.

– Тогда пей! – Матильда глотнула из спасительной фляги и сунула ее спутнику. В голове буянила какая-то сумятица, что делать дальше, она не представляла, а вот Бочке топтаться на месте надоело. Нет, в драку с Роберовым рыжим рысак решил не лезть, но где-то впереди была конюшня, к которой уверенно топали другие кони, и это было неправильно. Извернувшись, Бочка прихватил хозяйку за ногу, и Матильда словно очнулась.

– Вперед, – велела она, посылая рысака вдогон неторопливо уходящей кавалькаде, – а то козлы затопчут, их перед обозом ведут.

Робер без лишних слов дал своему красавцу шенкеля, он тоже не представлял, что говорить, а вот Бонифаций допереть был должен… Зря, что ли, она с ним связалась?!

Догоняли молча, и дело было не в кентере, на котором не поболтаешь – иногда не знаешь не только что сказать, но и чего не говорить. Поди пойми, шрам перед тобой, который даже погладить можно, или повязка: чуть тронь, и хлынет кровь. Хотелось верить, что Робер в самом деле проснулся, а если это ему снится? Если все снится ей? Все, кроме взрывающих снег копыт, ясного северного неба и что-то выкрикнувшего Бурраза, возле которого болтается кто-то на пегой коняге… Валме! Этот сном быть не может никак, такие не снятся, значит, махнуть рукой и дальше, в голову кавалькады!

Супруг с Алвой ушли вперед, но не сильно, кэналлиец обернулся первым.

– Чудовище? – деловито осведомился он. – Где и какое?

– Память, – буркнула принцесса, возле которой уже оказался Бонифаций.

– Странное имя для Валмонов, хотя Бертрам в самом деле забывает мало.

– Валмоны? – когда сразу и тошно, и счастливо, и стыдно за это, и не знаешь, что нести, не мешай другим балагурить.

– По крайней мере один точно Валмон или все дело в пегой кобыле?

Бочка фыркнул, будто чихнул, супруг тут же ухватил поводья. Со своим рысаком алатка справилась бы всегда и везде, но ей нравилось, когда аспид лез с помощью, от Анэсти такого было не дождаться.

– Вовремя ты, душа моя, – пророкотал Бонифаций. – У регента сего вновь загорелось, и оставляет он нас на отродье Валмоново.

– Ввергая при этом в болото, – уточнил Алва. – Агарисский опыт вашей высокопреосвященства в наших тинах будет неоценим.

– Мы прямо сейчас разъезжаемся? – удивился Иноходец, и у Матильды слегка отлегло от сердца. Вопрос был ерундовый, но так спрашивают друзей, и так спрашивают, когда есть куда торопиться.

– Да, – коротко бросил Алва, – остались сущие пустяки. С нашей стороны.

– Но есть и иные стороны, – Бонифаций свел свои бровищи. – Люблю я Бурраза, дельный он, но если сразу не унять, заболтает. Не по дури, дразниться любит.

– А кто не любит? – хмыкнула алатка и снова вытащила флягу, на сей раз с легким сердцем.

4

Кажется, они прервали что-то трогательное, по крайней мере глаза у принцессы были на мокром месте. Вряд ли ей это было приятно, хотя чувствительность порой и украшает. Что ж, загородим! Валме приосанился и втиснулся между алаткой и Эпинэ, слегка опередив Бурраза.

– Его высокопревосходительство Бурраз-ло-Ваухсар, – как мог заменил церемониймейстера виконт и за неимением палки втихаря велел крутящемуся возле регента Готти гавкнуть, – полномочный посол казара Бааты, волей Создателя властителя дружественной Кагеты, имеет честь вручить регенту Талига послание принцессы Этери, волей великого Бакры супруги наследника Великой Бакрии.

– Добрый день, – вежливо поздоровался Рокэ, – надеюсь, вы вернулись в Талиг по воле собственной?

– Да! – кагет был тверд и краток. – Сестра моего казара просила передать вам свои записки. Вот они.

– Я напишу ее высочеству Этери. – Алва ловко принял кожаную сумку и передал ее тут же возникшему из снегов Герарду. – Надеюсь, Старая Придда вас позабавит не меньше Олларии.

– Он обещал болото, – совершенно недипломатично фыркнула высокопреосвященство.

– Не сплошное, – утешил Алва. – Перейти можно, кроме того, в болоте растут дивные цветы, некоторые едва распустившиеся…

– А некоторые, – не собиралась униматься алатка, – завядшие.

– Увядшие цветы любят поэты. Вы всегда можете положиться на виконта Валме, волей великого кого-то моего офицера для особых поручений. Он вскоре вернет вам ту часть былого, о которой вы сожалеете.

– Ни о чем я не сожалею! – женщина, видимо, для пущей убедительности придвинулась к мужу. – И возвращать мне нечего, кроме пистолетов!

– Выше высокопреосвященство, – осведомился Алва, – вы с этим согласны?

Бонифаций, само собой, был согласен, но все испортили бакраны, вернее, испортили бы, не будь они столь прекрасны. Сперва над головами догнавших начальство адуанов воздвигся шест с увитыми лентами рогами на нем, затем явились и сами горцы. Видный бородатый старец, вне всякого сомнения посол, восседал на черносеребрянороге; рога скакуна Жакны сияли полуденной синевой, но и это было не все! Жакна вел в поводу неоседланного козла с зелеными и черными лентами. Мэгнуса!

– Талиг и Бакрия никогда не поднимут меч друг на друга, – объявил растроганный виконт, чей карман, по счастью, был полон пряников, – ибо это было бы величайшим злом.

– Мы искореним зло! – Очи Жакны сияли восторгом. – И мы будем достойны!

– Ты уже достоин, – заверил, оглядываясь, Валме. Алва вовсю объяснялся с уважаемым бакраном, Бонифаций ненавязчиво завладел рукой супруги, а Бурраз дорвался до Робера. Вот и славно…

– Рэй Кальперадо! – воскликнул Марсель. – Твой побратим ждет тебя.

Разумеется, Герард подскочил немедленно! Привыкший к лошадям синерог и не подумал бодаться, вот мориска Герарда уши прижала, но мальчишка успел стать отличным наездником. Лошадь смирилась и замерла рядом с рогатым страшилищем. Две пары очей – черных и голубых – уставились на Марселя в ожидании чего-то судьбоносного, Валме поправил шляпу и призвал вдохновение!

– Тот, кто создал мир, – бодро начал виконт, еще не представляя, чем закончит, – наделил людей родственниками, но не всегда родные братья похожи, не всегда они понимают друг друга и желают одного. Осознав это, мы начинаем искать друзей и порой ищем целую жизнь, однако Великий Бакра не зря привел регента сперва в Сагранну, а затем в один из многих домов Олларии. Он желал, чтобы двое достойных встретились, ведь вместе проще искоренять зло и легче идти дорогой регента.

Вы не братья по крови, но бывает так, что кровь – ничто, а воля и дружба – всё. Жакна, перед тобой Герард, о котором я говорил тебе в день, когда мы шли по следам зла, спасая замысел регента. Герард, перед тобой Жакна, я рассказал тебе о нем, когда ты сошел с тропы Холода, пройдя ею в поисках регента. Ваше усердие и ваша преданность уже сделала вас больше, чем братьями, осталось лишь взяться за руки, назвав друг друга своими именами, и ваша судьба станет единой, а дорога доведет до самого солнца и вернется к истокам, чтобы вновь увести вдаль. Поняли ли вы волю Создателя и великого Бакры?

– Мы будем достойны! – Жакна немедленно протянул руку. – Я даю тебе свое имя, Жакна, и беру твое.

– Да, сударь, – Герард покосился на Алву. – Я принимаю имя Жакна и даю тебе имя Герард. А Монсеньор знает?

Монсеньор знал. Или не знал, но не моргнул и глазом.

– Герард, – класть руку на плечо Рокэ умел, как не снилось никакому королю и тем более императору. – Ты принял имя, но этого мало, твой побратим – рэй, значит, стал рэем и ты. Что это значит, тебе объяснит твой друг и учитель. Ты пел, когда я вернулся, мы сейчас уходим. Спой еще раз.

– Ты что? – торопливо зашептал Марсель. – Прямо сейчас?

– Именно! – Алва тоже понизил голос. – В спину мне еще не пели, это должно быть лучше выстрелов. Ро, рэй Жакна, баймун!

Бакранского Эпинэ не знал, а Герарду и знать было неоткуда, но они поняли или просто послали коней за Соной под горную песню, в которой ничего было не понять, но сквозь которую, как сквозь шум волокущей камни реки, рвался мерный конский цокот, невозможный в снегах. Четверо, разгляди их кто-нибудь, ехали за тремя, и они не были адуанами конвоя; их никто не видел, но они были, и отвязаться от них не получалось.

Глава 6

Талиг. Старая Придда и окрестности

1 год К.В. 10-й день Зимних Ветров

1

К цветению гранатов не опоздаешь, они цветут долго… Плоды уже вовсю зреют, а рядом, на тех же ветках, вспыхивают и вспыхивают алые звездочки, словно пытаются что-то втолковать. Что?

Графиня Савиньяк с легкой злостью глянула на стопку гороскопов, за которые обещала себе взяться сразу после отъезда Росио. Как легко и интересно было допрашивать небо на пару с Левием и как тошно слушать его шепот в одиночестве. «Звезды не приказывают и не приговаривают, звезды предупреждают…» Иногда – коротко и ясно: сиди смирно, не упусти этот день, держись подальше от имярек, чаще – смутно и путано. Зато потом ты поймешь все. Астрология подла, как хронист, задним числом объясняющий любую несуразицу и любой ужас, но поди вытащи из небесной мешанины будущее, особенно когда и так не по себе.

Появлению чем-то возбужденной камеристки запутавшаяся в звездах и страхах графиня обрадовалась несказанно – поводу отложить то, от чего муторно, всегда радуешься.

– Что-то случилось? – Арлетта малодушно покосилась на столик для шадди. Морисского ореха не то чтоб очень хотелось, но пара чашечек – это четверть часа относительно законного безделья. – Скажи, чтобы сварили шадди.

– Да, сударыня, – камеристка присела в прелестном фарнском реверансе. – Кардинал новый приезжают! Гонца прислали, после обеда будут. С алатской супругой и послы с ними, кагетский и этот…

– Бакрийский, – предположила Арлетта, поскольку других послов Бонифацию по дороге было не добыть, разве что холтийцев, но каны из всех видов дипломатии признают лишь войну.

– Госпожа графиня, позвольте нам с Флорой сходить посмотреть, мы быстро.

– Сходите, – позволила госпожа графиня, припоминая, что бросить монетку на пути епископа – целый год не знать женских болячек. Кардинал, надо думать, лечит вперед лет на десять. – Я жду шадди.

Окрыленная камеристка исчезла. Арлетта потерла висок и заставила себя выложить в ряд четыре самых страшных гороскопа. Карл Борн, Габриэла Борн, Арно Савиньяк и отдельно – небо рокового дня, что на первый взгляд требовало от убийц и убитого лишь осторожности и взвешенности. Под такими звездами воюют, охотятся, путешествуют, женятся чаще, чем умирают, хотя и такое случается. У троих, чью жизнь и смерть втиснули в причудливо расчерченный круг, случилась именно смерть. Грохнули два выстрела, развеялся дым, и все было кончено, хотя по сути уже мертвый Карл дышал, ходил и говорил еще несколько месяцев.

Бертрам вовсю ищет астролога, предрекшего графу Борну смерть от любви и ославленного после мятежа шарлатаном, только найдет ли? И догадался ли сьентифик, что Борн оказался на эшафоте, потому что любил не себя и больше, чем себя? То, что Габриэла была ядовитой гадиной, любви не отменяет. Как и того, что в день казни гороскоп сулил Карлу легкое ослабление здоровья, а Габриэле – вожделение, впрочем, одно другого не исключает. Мятежник мог потерять заодно с головой мигрень, а его супруга – грезить в Васспарде о страстных объятиях. «Неутоленная страсть, – поучала Алиса, глядя на наследника Анри-Гийома, – дорога к безумию», но королева, в отличие от Габриэлы, умом не тронулась, по крайней мере на первый взгляд…

Принесли шадди и доложили о неожиданном визите портного. Арлетта невольно расправила ленту на манжете и велела впустить. Ученик и будущий преемник великого Ива, раз за разом повергавшего в прах королевских мастеров, ворвался в комнату, как Дидерихов герой к умирающей невесте.

– Доброе утро, Клод, – графиня ободряюще улыбнулась. Этого хватило, мастер немедленно заговорил и говорил долго, поскольку был возмущен. До глубины полной булавок и кружев души.

– Это неописуемо! – восклицал он. – И я, и сам господин Ив встречали дам, которые требовали ужасного! Господин Ив рассказывал, как в молодости, до того как он встретил графа Валмона, ему пришлось нашить на кэналлийское черное кружево семьдесят восемь золотых, осыпанных алмазной пылью пуговиц, и… Нет, я не назову имени этой дамы даже вам, но она искренне полагала, что этот кошмар ее украсит, и настояла на своем. Дело кончилось заслуженной эпиграммой и отъездом несчастной в дальнее имение, но отсутствие вкуса и неумение оценить свою внешность – нет, не простительны, простить подобное нельзя, но объяснимы. Сегодня же я столкнулся с полным безразличием! Эта во всех отношениях ужасная особа имела наглость заявить, что я могу сшить хоть мешок, главное, чтобы побыстрее! Сударыня, вы же ее видели! Не мне вам объяснять, что при столь сложном сочетании цвета волос, глаз и кожи нужно начинать с подбора основного тона… Не спорю, виконт Валме указал верное направление, но знать, куда идти, еще не значит дойти!

Я предложил осмотреть наиболее приемлемые ткани при ярком солнечном свете, приглушенном дневном, при большом количестве свечей и когда источником света является угасающий камин или неяркая масляная лампа. И что я услышал в ответ?

– Вас возмутило равнодушие к вашему искусству, – втиснулась в страстный монолог Арлетта, – я понимаю. И все же вам следует довести дело до конца.

– Я сделаю все, что смогу, но я не всесилен. Поверьте, в данном случае опустились бы руки у самого господина Ива, а я лишь надеюсь с годами приблизиться к подобному искусству! Не скрою, ваш туалет во время празднования дня рождения его величества наполнил мою душу гордостью. Герцогиня Ноймаринен и ее старшая дочь одеваются безупречно, но безупречность еще не есть совершенство, им не хватает некоего трудно уловимого флюида…

Клод явно заходил на второй круг, и Арлетта сочла за благо ускорить развязку.

– У меня нет сомнений, – заверила она тут же нахохлившегося мастера, – что равнодушие виконтессы вы одолеете. Девице довольно увидеть собственное отражение в новом туалете, и она оттает. Кроме того, в безразличии есть своя прелесть: вам не станут мешать, а результат будет полностью вашей заслугой. Согласитесь, заказчики порой бывают несносны.

– Это так! – оживился Клод, знавший множество душераздирающих историй о загубленных панталонах и камзолах, но поведать их мастеру не удалось: графиня дернула звонок.

– Я побеседую с равнодушием, – пообещала она. – Это должно быть любопытно.

Возможность под благовидным предлогом порыться в прорастающем цветничке всяко лучше не упускать, а гороскопы подождут. Все равно без Левия они только душу мотают.

Убрать расчерченные листки было проще всего, Арлетта с облегчением захлопнула крышку бюро и повернула ключ.

2

В варастийских степях Жакна выучился вполне сносно сидеть на лошади. Господин посол Великой Бакрии, оказавшийся сватом и при этом пятиюродным братом его величества Бакны Первого, обходился повозкой, в торжественных случаях влезая на растерявшего юную прыть козла, но Жакна не мог не познавать новое. Кроме того, он еще и размышлял, можно сказать – философствовал. Больше всего молодого бакрана волновало оставшееся неискорененным зло.

– Оно за Рцуком, – утверждал новоявленный рэй. – Зло не входит в наши дома, но оно есть, я думаю об этом и не могу радоваться дороге, как радовался бы, если б за спиной не оставалось плохого.

– Тут его тоже хватает, – утешил бакрана Марсель, – искореняй – не хочу. В Старой Придде, куда мы едем, зла вполне достаточно, и оно таится и ждет.

– Я понял, – нахмурился Жакна. Марсель тоже понял, что брякнул чушь, которая, судя по предыдущему опыту, обязательно сбудется. Исправлять было поздно, оставалось укрепляться духом самому и укреплять союзника.

– Регент верит в Бакрию и в тебя, – провозгласил Валме столь любимым горцами торжественным тоном, – но не все так однозначно. Здешнее зло молчит и украшает себя поддельными цветами.

– Его можно по ним узнать?

– Поддельные цветы носят многие. В длинные зимы хочется красоты, но не у всех есть вкус.

– Что должен делать я? – в голосе бакрана решимость боролась с растерянностью. Он рвался искоренять, но кого?

– Ты должен… скрывать свой ум. – Утверждение требовало доказательств, Валме напрягся и почти сразу отыскал нужный образ. – Зло, сочтя тебя глупым, выпрыгнет из норы в надежде на поживу и влипнет!

– Я видел, как охотилась большая мясная птица, у которой под клювом висело. Она трясла этим у норы, и оттуда выскочил серый прыгучий паук.

– Это киркорелла, – несколько удивился Марсель. – Где ты ее видел?

– Ее нашла птица, которая убежала из загона в нижнем замке. Таких птиц в Кагете едят, они очень некрасивые и плохо летают, а нора была на склоне. Ты говорил о Придде, в которую мы едем, почему регент оставил за своей спиной зло?

Если б только Марсель знал! Конечно, всех сыров не съесть и всех зол не искоренить, но Рокэ мог хотя бы зубы показать. Не показал. Заявился на ночь глядя, устроил на приеме пляски, разрешил дуэли, рванул к Савиньяку, узнал по дороге про Бонифация, сделал петлю, проболтал два часа с кардиналом и умчался уже окончательно, напрочь испортив виконту настроение.

Прежде Марселю смотреть Алве в спину не доводилось. Из Урготеллы Ворон удрал ночью, заморочив всех своей гитарой, прыжка в Дыру виконт тоже не видел, а недавняя скачка к Хербстхен была безобидной – от войны Валме пакостей не ждал, по крайней мере для Рокэ, вот разгуливавший по Лаик в призрачном виде Савиньяк опасения вызывал.

– Ты не хочешь говорить или ты не знаешь? – глазастик Жакна смотрел в корень и ждал ответа, а его не было. Спасибо, справа как раз показалась путевая церковь, считай, приехали.

– О зле следует говорить обстоятельно, – совершенно честно объяснил Валме, – и мы обязательно поговорим, но не сейчас. Видишь этот храм? Он поставлен для тех, кто уезжает из города, в который стремимся мы.

– У нас для тех, кто не успел спросить Бакру о важном, ставят рога над источником.

– А у нас ставят путевые церкви. Тебе пора сажать посла на козла и пересаживаться самому. Когда мы приедем, постарайся не подавать виду, что хорошо понимаешь талиг.

– Но я понимаю.

– Пусть это останется между тобой и друзьями. Послы не открывают всего, что знают, зато часто врут, но этому надо учиться. Смотри на Бурраза, он – великий посол.

– Я буду смотреть, но как быть, если нужно узнать дорогу и найти еду и воду?

– Адуаны и кагеты вас на произвол судьбы не бросят, но ты можешь задавать простые вопросы, только старайся при этом ошибаться. Главное, смотри по сторонам и запоминай, потом я объясню непонятное. И еще одно: не ходи никуда с дамами… с женщинами, особенно если они тебя будут звать.

– Я не пойду. К женщине нельзя входить, если она не родная кровь и не Премудрая.

– В Старой Придде только одна премудрая – графиня Савиньяк, ей ты можешь даже петь. Есть еще герцогиня Ноймаринен, она считает себя премудрой, но это не так. С ней тебе лучше вообще не говорить.

3

Что за зрелище ее ждет, Арлетта представляла в полной мере. Георгия повторяла мать, а по мнению Алисы фрейлинам надлежало есть сласти, мечтать под чувствительные баллады о великой любви и резвиться под присмотром нескольких дуэний или же одной королевы. В Олларии летом резвились в парках, а зимой – в большой оранжерее, однако в Старой Придде ничего подобного устроить не успели, и девы чинно слушали музыку в той самой гостиной, где старуха Фукиано дала бой Аглае Кредон.

– Какой сюрприз! – ахнула занимавшая то же место, что и в день празднеств, Анна Рафиано и кивком указала на кокетливое креслице. – Музыканты, продолжайте, мы слушаем.

Тенькнуло, пискнуло, и прерванная было мелодия вновь запорхала меж еще не свыкшихся друг с другом разноцветных – Георгия по здравом рассуждении отказалась от одинаковых платьев – девиц. Арлетта, на сей раз сощурившись без всякого намека, оглядела нарождающуюся клумбу. Девица Манрик, столь успешно подбросившая повод для визита, забилась в дальний угол рядом с водруженным на обрубок колонны изваянием – аллегорией то ли юности, то ли радости, но ни в коем случае не любви. Любовь в понимании дриксенских принцесс не прыгает и не исходит счастьем.

– Вот уж не ждала, – шепнула невестка. – Ты, как я понимаю, по делу?

– Скорей, по безделице, – графиня неторопливо разглядывала глуповато-розовую фигурку, позволяя проследить за своим взглядом. – Портные и куаферы чем божественней, тем ранимей… Валме заключил не лучшее в своей жизни пари, и вот я втянута в нечто утомительное и малоприятное.

– Мне бы твою заботу, – супруга экстерриора запустила пухлую ручку в вазочку с орешками. – Георгия второй день просит приглядеть за этими несчастными. Ты не представляешь, как я зла на Алву!

– В самом деле не представляю, я на него злиться не умею. А что он натворил?

– Отвратил от Гогенлоэ Рудольфа – оцени, кстати, изящество выражения твоего братца. Разумеется, Георгии пришлось отказаться от помощи Одилы и Терезии, которые рвались пасти этих уточек.

– Я бы не сказала, что птичник велик.

– Судьба дев решается вдумчиво, каждый день прибавляется две или три крошки.

– Я оценила изящество твоих выражений. Мне нужна Иоланта Манрик, чью судьбу успешно решили.

– Ей опять стали завидовать, – супруга экстерриора вновь потянулась к вазочке. – Арно не хочет на какую-нибудь войну? Его пребывание здесь скоро будет сопоставимо с пребыванием при дворе Мориса Эр-При. Вкусы фрейлин так странно меняются… Сыновья Жозины были с отцом на одно лицо, но к тому времени главным призом был уже Алва. Как всё же просто мы жили!

– Странный вывод. – Анна на что-то явно намекает, но дальше намеков не пойдет. – Впрочем, прошлое часто кажется простым.

– Особенно когда настоящее становится сложным, а оно как раз становится. При Алисе Малый двор носил ее цвета, при Катарине в обиход вернули родовые сочетания, но серединкой ромашки всё равно оставалась королева, а что у нас сейчас?

– Дельфиниум, – Арлетта взяла пару орешков и встала. – Что ж, займусь зеленым и розовым.

Королевы в Талиге не осталось, даже вдовствующей, зато у короля две малолетние сестры, пара влюбленных кузин и тетка, которой ударило в голову материнское величие… Неплохая куртина, пчелки с бабочками уже оценили.

Виолина заиграла тише, мелодия впитывалась в чинную скуку, будто вода в песок, и наконец иссякла. Девы неуверенно зашевелились, на паре мордашек промелькнули улыбки облегчения, стукнула дальняя дверь, вошли слуги с полными пирожных подносами. Эти раковинки из взбитых с сахаром белков обожала дурочка Одетта… Графиня Савиньяк поймала взгляд невестки и поняла: Анна тоже вспомнила.

– Я о ней не думала лет десять, – графиня Рафиано зачем-то повернула вазочку и громко добавила: – Через четверть часа, утятки, вы узнаете первый секрет стихосложения, а сейчас услаждайте свое бытие раковинами грез.

Первыми возле грез оказались сестрички Флашблау, остальные отстали не слишком; не собиралась сидеть в своем углу и равнодушная Иоланта. Поджав губы, внучка Манрика двинулась к сластям, будто в бой. Арлетта обвела взглядом комнату, небрежно поправила волосы и подошла к тому же подносу.

– Нам носили такие же, – графиня с улыбкой взяла одну раковинку. Ее следовало раскусить, хотя бы для того, чтобы понять, по-прежнему ли в скрепляющем половинки креме таится леденцовая жемчужина. – Будьте осторожны, внутри может быть сюрприз.

– Он есть, – утешила дева, – я вчера чуть зуб не сломала.

– Изрядная часть моих знакомых сочла бы это прискорбным, – Арлетта откусила от крошащейся памяти. Стало приторно и слегка грустно. – Мне на вас нажаловались. Давайте вернемся к вашему изваянию и присядем. Вам не сказали, кто это?

– Радость, – подтвердила худшие опасения виконтесса. – Я ничего не делаю, и я сюда не просилась. Что мне, счастье изображать? Я их не трогаю, да я их вообще… не вижу, а они – меня. Вот раньше, когда… Они за мной бегали, в туалетную без поцелуйчика было не выйти.

– Мир остается прежним, – графиня спокойно положила надкушенную раковинку на листок бумаги, видимо, приготовленный для стихосложения. – Мой вам совет, Иоланта. Можете не видеть девиц, хотя подобное часто оборачивается осколком в туфле и вареньем на стуле. Можете не видеть кавалеров, им это в любом случае полезно, но не оскорбляйте хороших портных, их гораздо меньше, чем нас. Ну что вам стоило посмотреть ткани при разном освещении?

– Так вы со мной говорите не из-за… этих?

– Нет, разумеется, – утешила Арлетта, разглядывая бывшую первую невесту Талига. Разумеется, графиня Савиньяк встречала девиц Манрик и прежде, но не подходила, дабы не дать тессорию повод записать Ли с Эмилем в женихи.

– Почему вы так на меня смотрите?

– Мы первый раз оказались рядом, а я близорука.

– Вы прежде избегали двора, – внезапно припомнила виконтесса, – а теперь – нет. Вам нравится, как стало?

– Не слишком, но сейчас лучше быть вместе.

– Зачем, всё и так поделят! Кому нас с Лионеллой отдадут?

– Меня это не касается, но отдают только то, что отдается. Со мной это не вышло.

– При чем здесь вы?

– Людям свойственно вспоминать, особенно при встрече с молодостью. При дворе королевы Алисы я была сразу фрейлиной и заложницей. С тех пор я не люблю некоторые сласти и некоторых поэтов.

– Каких?

– Дидериха и Капотту, но его вы вряд ли читали. Вы что-то хотите спросить?

– Почему ваш сын дрался из-за меня на дуэли?

– Потому что он так решил.

– Это не вы ему велели? Только, пожалуйста, скажите как есть! Мне это… очень важно.

– Мои сыновья свободны в своих решениях с Лаик. Впрочем, я никогда не скрывала своего мнения о мужчинах, за глаза говорящих о нас – то есть о женщинах – мерзости. Не исключаю, что на Арно повлияли мои слова, но, скорей всего, он вспомнил, как в подобных случаях поступает его брат. Вы должны знать хотя бы одну из подобных историй.

– Вы говорите об этой… Арамона?

– Ее зовут Селина. Удивительной отваги девушка.

– Она могла себе позволить и не такое!

– Как интересно.

– Вы о чем?

– О «не таком». Вообразить, что бы могла себе позволить Селина такого, чего бы она уже не сделала, мне не удается. Ваш дед отвратительно разбирался в людях, а ваша бабка по матери разбирается только в Гогенлоэ и Колиньярах. Уже с вами она ничего не поняла…

– Арлина! – Георгия воздвиглась в дверях, будто в парадной раме. – Ты здесь? Дети, не удивляйтесь, нас с графиней Савиньяк связывает та самая юная и при этом вечная дружба, которую вам лишь предстоит для себя открыть, но об этом потом! Его высокопреосвященство кардинал Талига и Бергмарк скоро будет с нами. Кто из вас, мои дорогие, не боится мороза и желает встретить его высокопреосвященство на въезде в город вместе с нашими замечательными офицерами?

Глава 7

Талиг. Старая Придда

Западная Придда

1 год К.В. 10-й день Зимних Ветров

1

Бочка так и не выучился молчать. Малость отощавший в дороге рысак вскинул башку и жизнерадостно заржал. Будь он человеком, впору было подумать, что паршивец вспомнил, как его не пустили с хозяйкой на коронацию: статью, дескать, не вышел. Королевской бабке навязали белую кобылу, ну и где теперь этот король и эта кляча, хотя кляча-то чем виновата? Зато супруга его высокопреосвященства сейчас покажет всему Талигу, и заодно Создателю, что краше Бочки нет и быть не может!

– Уймись, скот! – Матильда легонько ткнула коня кулаком и сама задрала голову – небо было синим, ясным и холодным. Ни облачка, лишь катящееся к западу солнце. Еще не закат, но, будь они в степи, о ночлеге думать было бы пора.

– На что пялишься, душа моя? – не преминул полюбопытствовать супруг. – Ангела узрела али ворону?

– Светило дневное, – фыркнула алатка. – В повозку не полезу, на дамское седло тоже.

– Ну и не лезь, – одобрил его высокопреосвященство. – Ты норов свой на меня не транжирь сейчас, для Старой Придды побереги. Ибо.

– Я с регентом не шушукалась. – На всякий случай Матильда взяла Бочку в шенкеля. Мерин Бонифация был мудр и равнодушен, но мало ли… Рысаку порой взбредало в голову, что он мориск-убийца. – Что – ибо?

– Ибо ызарги, – объяснил супруг и насупился.

– Испугал! – хохотнула женщина и вдруг поняла, что в самом деле почти боится. Не ызаргов, чего-то странного в голосе мужа. – Я в Агарисе полвека просидела, а потом еще и Раканы нюхнула…

– Чего тебя пугать? Это я боюсь.

– Что?!

– Боюсь, – повторил, не переставая супить брови, кардинал. – Одичал на степных ветрах, задохнусь, чего доброго, в тухлятине, и тебя угроблю.

– Ты… – растерялась принцесса, – ты что?! А мне что нёс, когда я в Сакаци наладилась? Про впавших в уныние и болото комариное? Врал, выходит?!

– Не врал, язва ты алатская! – знакомо рыкнул Бонифаций, и у женщины слегка отлегло от сердца. – Так всё и есть, а страх нам для преодоления даден. Кто мы без него? Скоты бакранские, бессмысленные. В том, чтобы по кручам скакать, высоты не боясь, подвига нет; человека в тебе Создатель углядит, когда на гору ради дела полезешь, как бы поджилки ни тряслись. Уразумела ли?

– Не сейчас, так к утру уразумею. Флягу дать, твой высокопреосвященств?

– Не ко времени, – супруг уже справился с собой. – Вечером воздадим хвалу Создателю, а сейчас должны быть трезвы, как твои дайты пред охотою. Непросто нам придется, ну да справимся. Ты норов-то свой выказывай, не стесняйся, пусть видят, что мы хоть и венчаны, а каждый сам по себе.

– Это еще зачем? – удивилась алатка, которую немедленно потянуло опустить глаза и напялить платье, возможно, даже с париком. – Была я уже сама по себе, хватит!

– Вот когда была, тогда и дурила, а теперь – нельзя! – Бонифаций не выдержал и таки почесал нос. – Что регент наш шалый затевает, не наше дело, но если он сгинет, вожжи нам с Савиньяком перехватывать. Диомид с Сильвестром, чтоб ему в его болоте впредь без пиявок сидеть, приучили Талиг, что корона у короля, а голова – у кардинала. Тем и воспользуемся, если припрет. Дозор передовой встречу углядел, скоро тут будут, так что давай-ка ты, душа моя, к Бурразу. Я с Марселем поеду, а ты гаера сего терпеть не можешь.

– Так я и Бурраза не терпела, – призналась Матильда. – Раньше. После Рцука прошло, вместе ж дрались.

– Мы и сейчас вместе деремся, но ызаргам того знать не надобно.

– Ладно уж, – ее высокопреосвященства постаралась кивнуть поцарственней и придержала коня, дожидаясь кагетов, с которыми болтался паршивец Валме. Алатка не выдержала и окликнула:

– Марсель, учтите, я вас опять терпеть не могу.

– К вашим услугам, – приосанился виконт. – А вы учтите, что Бурраз опять…

– Тергач, – подсказал однорукий казарон, – хоть и выказавший на пожарах отвагу. Сударыня, надеюсь, супруг посоветовал вам примерно то же, что виконт посоветовал Жакне?

– Я тоже надеюсь, – буркнула Матильда, унимая Бочку, имевшего какую-то претензию к кагетскому жеребцу. – И еще я надеюсь не встретить ни одной знакомой по Агарису и… Ракане морды.

– Их быт нэ должно, – обнадежил с проснувшимся акцентом посол. – На сэвэре другие морды, но под ными могут стучат тэ жэ сэрдца.

2

Свободный дукс Жан-Поль Салиг объявился на горизонте отнюдь не внезапно, столь важную персону начали ждать, едва пришло уведомление о грядущем визите. Все отправляемые в восточном направлении разъезды были предупреждены, что на них может выскочить нечто странное, но весьма ценное. «Фульгаты» и драгуны важностью задачи прониклись, однако вернулись ни с чем. Волей то ли Леворукого, то ли самого Кабиоха встретить Салигана было предназначено Лионелю, с самого утра изображавшему собственного братца.

Оставив расположение наконец-то объявившихся «вороных», вызывающе маршальская кавалькада направлялась к бергерам, и тут ехавших в голове витязей окликнули по-алатски. Ошалевший Лагаши лично рванул в заросшую краснопрутником лощину, где и обнаружил столичного гостя.

Самого Ли в это время занимали перемещения Заля, каковой был главной заботой и головной болью. На появившуюся в сопровождении алатов парочку маршал обратил внимание, когда та была уже совсем рядом. Передний, будто почувствовав взгляд, отбросил капюшон плаща и оказался Салиганом; второго, в шляпе с предусмотрительно опущенными полями, Савиньяк не узнал. В целом дукс с приятелем выглядели, как и положено путешествующим по зимней поре воякам, чтобы не сказать разбойникам: приличные лошади, добротная сбруя, из-под плащей выглядывают рукояти солидных тесаков, а на небритых физиономиях та самая лихость, о которой мечтают начитавшиеся Дидериха юнцы.

– Ты не рад? – уточнил вместо приветствия Салиган. – Тогда я не буду снимать шляпу.

– У тебя ее и нет. Нашелся – и хорошо, лишним разговор не будет.

– Но первые две бутылки никаких Залей! Слишком уж ты сосредоточился на нашем зайчике, пора отвлекаться, а то все чрезмерное идет во вред. Как там Алва, не знаешь часом?

– Неплохо, на Излом сражение выиграл.

– А… Мы зимние праздники отменили, так что на здоровье. Ты-то с чего так разоделся?

– Я? – умеренно удивился Лионель, отпуская витязей. – Ты путаешь. Разодет маршал Лэкдеми.

– С этого станется, – согласился дукс. – Кстати, дал бы уж и мне что-нибудь чистенькое, шейный платочек, что ли… Ты начал двоиться, я хочу досмотреть это до логического конца.

– Будешь кэналлийским охранником, мы к ним как-то привыкли. – От Раймона чего-то подобного следовало ожидать, но он всяко не помешает. – Ты-то сам как от компании оторвался? Подозревать соратников у вас вроде любимое занятие?

– Да, это дело мы любим. – Жан-Поль был собой вполне доволен. – Насчет подозрений я позаботился, вечерком расскажу. Кстати, представлю-ка я тебе одного милого человека! Капитан Дювье, просто прелесть что такое, жаль, равнодушен к вечным ценностям, а мне без них никак. Капитан, ты где? На тебя сейчас смотреть будут. Как, господин Проэмперадор, будешь?

– Несомненно, господин дукс! – Лионель кивнул спутнику Раймона, тот в ответ молча приложил руку к шляпе. – Имя мне знакомо.

– Тебе надо знать поменьше, не представляешь, как это облегчает жизнь… Слушай, не поспешить ли нам во что-нибудь уютное, где и обсудить всякие важности? – свободный дукс широко зевнул и погладил дорожную сумку с роскошным серо-черным бантом. – Не сейчас, сейчас с тебя и Дювье хватит, а я буду спать и видеть сны. Понимаешь, в это время у нас самые заседания, и я привык на них во всех смыслах отдыхать. Зато вечерочком буду как перчик.

– Какой? – тоже не слишком выспавшийся Савиньяк тронул шенкелем живо заинтересовавшуюся салигановой сумкой Проныру.

– Алатский, само собой. – Салиган немедленно пристроился рядом, а Дювье молча двинулся следом, держась на полкорпуса позади – понимающий человек, не мешает начальству. – Мне дадут подушечку и молочко? Одеялко у меня свое.

– Дадут.

«Вечерочком» Раймон вывалит сорок бочек мерзостей, а тебе будет мало, и ты будешь спрашивать и переспрашивать. Про столичные «красоты», Лаик, гальтарщину, Альдо, «висельников», Коко с его антиками… Вечерочком вы выпьете, как после отъезда Рокэ в Фельп. Тогда вас заботило то, что на поверку оказалось сущей ерундой, хотя ночная прогулка к Капуль-Гизайлям вышла веселой. Жаль, он не догадался расспросить барона о маске, ну так кто ж его знал.

– Тебе надо в дуксию, – Салиган был сама озабоченность. – Всем, кто днем плохо соображает, надо в дуксию, там так покойно. Сперва, правда, отвлекают драки, но к ним привыкаешь быстро.

3

Подъехавший к Бонифацию парень, несмотря на адъютантские тряпки, выглядел опытным воякой и, кажется, был знаком и благоверному, и Валме. В отличие от изящно осадившей буланого линарца дамы в багряном плаще и черной шляпе с багряными же перьями. Незнакомка словно бы сошла с роскошной дворцовой шпалеры. Впечатление усиливали столпившиеся на заднем плане наездницы, которых сопровождали офицеры, вроде бы гвардейские. Имелись и солдаты, эти подчинялись обнимавшемуся с благоверным адъютанту. И ни единого аспида, то есть, конечно же, олларианца в пристойном чине.

– Это что? – шепнула Матильда казарону. – То есть кто?

– Дама одета в цвета Ноймариненов, – шептался Бурраз без намека на акцент. – Видимо, она принадлежит к семье герцога, по возрасту может быть как старшей дочерью, так и невесткой. Ее спутниц можно отнести к нескольким известным фамилиям, большего не скажу. Его высокопреосвященство посылал курьера?

– Вчера, – припомнила алатка. – Твою ж кавалерию, его же Алва перехватил!

– Значит, в Старой Придде о нас узнали, когда затевать серьезную церемонию уже не было времени. Герцог послал гвардейцев, он должен был это сделать, но сам не поехал. Скорее всего, перед нами маркграфиня, в девичестве герцогиня Ноймаринен, хотя ей следует быть в бирюзовом.

– Ладно, поглядим. – Матильда хотела сунуть под шапку выбившуюся прядь, но передумала. Либо полный парад, либо – дорожная простота. Принцесса сжала бока рысака, с которого сталось бы заесться с чужими лошадьми. Предосторожность была отнюдь не лишней, вежливый Бонифаций на пару с предполагаемой маркграфиней направлялся к супруге, предоставив адъютанта Марселю. Остальные живописной группой топтали снега, на всякий случай Матильда их пересчитала, на пять дам приходилось шестеро кавалеров.

– Вот, дражайшая, мы с вами и у цели, – Бонифаций учтиво пропустил оказавшуюся форменной красоткой спутницу вперед. – Позвольте представить вам старшую дщерь герцога Ноймаринен. Дочь моя, пред тобой моя супруга Матильда, коя, хоть и оказала мне честь, остается в глазах властителей земных принцессой Алатской, и наш друг, посол Бааты Кагетского казарон Бурраз-ло-Ваухсар.

– Называйте меня Урфрида, – живо попросила разгаданная Бурразом герцогиня. – Надеюсь, вас не слишком мучили наши морозы?

– Холод лишь дэлает солнце прэкрасней! – не сплоховал кагет, пока Матильда пережевывала внезапно взбеленившую ее «дражайшую». И ведь загодя же сговорились, но влезать в подзабытую дворцовую шкуру оказалось и непросто, и противно. Ничего, влезла.

– …лэжал бы у ваших ног, задыхаяс от счастья! – Бурраз и не думал иссякать. – В Кагэтэ множество цвэтов, на сэвэре Талыга вся красота воплощается в женшчин, а бэлый снэг ее дэлает еще ярчэ, вэд…

Урфрида с милой улыбкой слушала кагетское токованье, Бонифаций хмурился и супил брови – давал понять, что пора вступать в беседу. Для успокоения Матильда трепанула по шее Бочку, подмигнула супругу, благо видеть это мог лишь он, и взялась за дело.

– Мне все еще трудно сходиться с талигойцами, – заявила она, оттирая Бочкой кагета. – Я больше тридцати лет видела в вас врагов.

– Но любов стирает вражду! – провозгласил умело сдавший в сторону Бурраз. – Давайте забудэм дурное прошлое, как забыл его мой казар!

– Это трудно, – уперлась Матильда и, словно бы спохватившись, добавила: – Я очень счастлива в браке, но еще не готова к придворной жизни.

– Мама… Герцогиня Ноймаринен это понимает, – немедленно заверила Урфрида. – Вам не будут навязываться, пока вы сами не пожелаете узнать нас ближе, но сегодня вечером нам все же придется вместе поужинать. Ваше высокопревосходительство, надеюсь, вы простите моему отцу желание провести вечер лишь с его высокопреосвященством и ее высочеством.

Бурраз немедленно простил, причем с блеском! Матильда слушала казарона, почти не веря, что этот балабол дал отнять себе руку, даже не вскрикнув. Раскаленные камни, мутная, волокущая мертвецов река, стоящие рядом кагеты и адуаны, улыбка Адриана на чужом молодом лице, это все было, и было настоящим! На берегу Рцука все они стали собой, только в талигойской Придде другие реки, и они сейчас подо льдом.

– Вы вспоминаете что-то плохое? – Урфрида как-то отделалась от Бурраза и оказалась меж послом и Матильдой. – Поверьте, не надо. Не надо оглядываться… Мама так рада вашему приезду, она очень надеется стать со временем вашим другом.

– Передайте ей мою благодарность.

– О нет! К чему посредники, если вечером вы встретитесь? Я могу попросить вас об одолжении? Если это будет вам неприятно, так и скажите. Честно говоря, вашему супругу следовало уведомить отца за несколько дней до вашего появления. Конечно, Создатель заповедовал слугам своим скромность, но кардинала Талига должны встречать хотя бы трое епископов. За ними послано, однако курьер доберется до Олларианской академии не раньше сумерек. Сейчас в Старой Придде лишь доннервальдский Тит. Отец ему откровенно покровительствует, что вызывает у прочих епископов некоторую ревность. Я боюсь, отсутствие на встрече кардинала хотя бы академиков будет превратно истолковано.

– Вы говорили о каком-то одолжении? – Гонца супруг отправил загодя, это Алва решил по-своему и, кажется, верно.

– Обратите внимание его высокопреосвященства на моих спутниц. Девочки стали фрейлинами буквально на днях и страшно волнуются. Если их совсем не заметить, они почувствуют себя обделенными, хоть и не в той степени, что их не подумавшие загодя о верховой езде подруги.

– Фрейлины? – удивляться и переспрашивать, переспрашивать и удивляться, а дальше – поглядим. – Но чьи?

– Мой кузен по маме, – Урфрида улыбнулась и тут же вздохнула, – король, хоть и очень маленький. Те, кто приехал со мной, приняты ко двору Октавии, его старшей сестры. Сама она для подобных прогулок слишком юна, хотя вернее было бы сказать, мала. По большому счету мала она и для собственного двора, но единственной возможностью обеспечить девушек из хороших семей достойным их обществом было дать им фрейлинские патенты.

– Очень мило. Урфрида, а почему бы вам не обратиться к моему супругу самой? Уверяю вас, он отнесется к вашей просьбе с полным пониманием.

– А вы не… Создатель, как же я не догадалась! Прошу меня простить, я не сообразила, что вы одеты для путешествия, а не для церемоний, даже таких скромных. Меня порой называют эксцентричной, но я бы не отважилась на путешествие в мужском седле.

– Даже в обществе мужа? – за какими-то кошками уточнила кардинальша, меньше всего думавшая о том, как бы им с Бочкой кому-то понравиться.

– У меня нет мужа, но если бы был и от моего решения зависело что-то по-настоящему важное, я бы, разумеется, пренебрегла всеми приличиями.

А пока мужа нет, пренебречь приличиями ты не рискнешь, что бы на кону ни стояло? Так, что ли?

– Вы так смотрите… Я вам кого-то напоминаю?

– Да, – соврала думавшая о другой принцессе Матильда, – и я пытаюсь вспомнить, кого именно. На кагетскую Этери вы никоим образом не похожи.

– Благодарю вас, – качнула подвитыми перьями собеседница, – хотя не мне над ней смеяться. В Бергмарк меньше красок и криков, но и только.

– В Алате хватает и того, и другого, – Матильда как могла значительно уставилась в молодое разрумянившееся лицо. Урфрида была хороша и прекрасно об этом знала. – Вы говорили об ужине, я почти уверена, что в Старой Придде нет мансая, а у нас есть. Ваших родителей не оскорбит появление на столе чужого вина?

– Что вы! Правда, в наших снегах предпочитают глинтвейн.

– В том числе и вы?

– Вы вновь на что-то намекаете… Хотя да, для севера я несколько необычна. Возможно, дело в звездах, у меня довольно странный гороскоп. Или в книгах, которые читала мама, пока отец воевал. Зато мои братья – истинные торские генералы, они даже сейчас в армии.

– Где же им еще быть? – Матильда завертела головой, отыскивая Бонифация, и преисполнилась гордости за благоверного. Его высокопреосвященство без подсказок вовсю окормлял фрейлин, а великолепный Бурраз завладел беднягой-адъютантом, которому, судя по ошалевшей физиономии, карьера дипломата не светила. Валме с его псом было не видать, но алатка не сомневалась, что тот удрал к бакранам и сейчас пересаживается на своего Мэгнуса. Более того, догадайся сама Матильда выучиться козлиной езде, она бы въехала в Старую Придду на рогаче и в обнимку с бочонком мансая.

4

То, как Дювье осматривался – цепко, настороженно, ни на чем не задерживая взгляда надолго, – выдавало в нем человека опытного и серьезного, но это как раз не удивляло: Рокэ не отправил бы в столицу кого попало.

– Садитесь, капитан, – велел Савиньяк. – Начнем с простого: как вам показались военные возможности дуксии?

– Так себе, – со знанием дела объявил Дювье. – Без зелени к весне б точно разбежались. Солдат у них после мятежа на пять полков набиралось: барсинцы, гарнизонные, ошметки армии Люра и кто до поры тихо сидел. У Старой Барсины мы этих… кто за нами гнался, неплохо пощипали. Дуксы потом новых набирали и набрали: жрать-то хочется, а тут и обещают знатно, и дают потом, пусть и не всё. Осенью в Эпинэ мы тварей опять трепанули, ну так вербовщики на что? Чуть не на всех площадях барабанят, и выпивки хоть залейся – откуда только берут?

– Многие идут?

– Пожалуй, поболе будет, чем осенью. Видел я таких на улицах: пока не солдаты, и учить некому. Ветеранов – раз, два и обчелся, а теньентов и капитанов приличных и того меньше. Кто побашковитей, успели в полковники, а то и в генералы выскочить, только дуксы умных не сильно жалуют. Так и норовят то под пули подвести, то виноватыми за свои промахи сделать, но про то маркиз лучше расскажет.

– Сколько в этой, пусть будет армии, бесноватых?

– Не скажу. Их же, пока не заведутся, определить трудно, но злых много. Так и ищут, в кого б вцепиться; прямо псы бродячие…

– Хорошо. Про данариев хватит.

– Может, я чего и не заметил, но господин Салиган думает так же.

Бывший сержант не сомневался, что его поблагодарят и отпустят. Солдату перепала бы еще парочка золотых, но офицерам подачек не полагается.

– Разливайте, – Савиньяк кивком указал на ждавший своего часа кувшин. – Наш разговор не кончен.

– Слушаю, господин маршал.

Стаканы южанин расставлял умеючи, надо думать, был при Иноходце сразу ординарцем, нянькой и другом… Числись за Иноходцем какие-то тайны, капитан бы их знал наверняка, но вытянуть «монсеньоровы секреты» не смог бы ни собутыльник, ни, тем паче, палач. Такие, как этот Дювье, молчат, пока сами не решат заговорить.

– Я временно оставляю вас при себе, – Савиньяк слегка ослабил ворот рубахи, – офицером для особых поручений. Выберемся – вернетесь к своему герцогу, он сейчас с Алвой. Кстати, о судьбе Жюстена Марана вы Эпинэ еще не рассказали?

– Нет, господин маршал. Зачем?

– Незачем. Покойный, как и его родители, свою участь полностью заслужил. – Проэмперадор, чуть сощурившись, поднял стакан: – За возмездие.

– Спасибо, господин маршал. – Дювье от души хлебнул алатского. – Вы от матушки ведь узнали? Капитан… Генерал Карваль сказал ей про мелкого Марана; верней, она спросила, ну и чего врать? Сделали и сделали.

– Да, – подтвердил Савиньяк, – мне рассказала мать.

– С чем мы надурили, – стакан Дювье не поставил, сейчас что-то добавит, – так это с Сэ. Вы вроде и не вспоминаете, а нам, кто остался еще, тошно. Прямо наваждение какое-то накатило! И ведь знали же, что без матушки вашей покойную маркизу вовсе б заклевали, и все одно.

Может, и наваждение, а верней всего, Карвалю были очень нужны мятеж и заложница. С последним, спасибо Райнштайнеру, не вышло, а за мятеж спрашивают всяко не с сержантов. Лионель неторопливо снял с шеи и положил на стол серебряную звезду.

– Узнаёте?

– Позвольте взять.

– Берите.

Большая рука берет эсперу, будто бабочку. «Воин Дювье»… Солдат, где-то добывший величайшую драгоценность и отдавший ее едва знакомой девушке, хотя солдатам, именно солдатам, такое свойственно.

– Да, господин маршал, она это.

– Вы узнали по примете?

– Да какие у Адриановых звезд приметы? На них царапин, и тех не бывает. Просто она это, и всё… Как взял, сразу понял. Не скажете, откуда она у вас? Я ведь ее… мальчонке одному дал.

– Вы подарили Адрианову эсперу девушке, которая только поэтому спаслась от нечисти. Потом подоспел Придд, но без вашего подарка Эжени бы увели.

– Спрут, он и в Дору подоспел. – Дювье сжал губы, воспоминания были не из приятных. – Если взялся, разгребёт. Что за нечисть-то была и откуда, не скажете?

– Выходец, только не простой, а обманутый при помощи особенного заклятия. Этого человека отравил Альдо; убитый это знал и шел за своим убийцей, но Альдо спрятали за Эжени.

– Ох ты ж, падла Создателева!.. Простите, господин маршал.

– Полностью разделяю ваши чувства. Попробуйте угадать имя выходца.

– А что тут пробовать? Борн это, больше некому.

– Вы правы. Удо Борн освободил Эжени, хотя ее зовут иначе, от заклятия ценой своей второй и окончательной смерти. Борна больше нет нигде, но это был его выбор. – Лионель поднял полный стакан. – Вспомним.

– Вспомним, Монсеньор. Хоть бы у малой жизнь сладилась, ну чтоб не зря всё было.

– Девушка сейчас в Аконе с подругой. Она часто вас вспоминает и будет очень рада увидеть.

– Хорошо, что не одна. Странненькая она, говорили – алатка, только на бабку тараканью не шибко походила, да и старик, что привел ее, чудной был. Мое дело сторона, конечно.

– Сторона наше дело не скоро будет, – Савиньяк тронул пришедшую из тьмы времен загадку. – Лучшие офицеры для особых поручений находят себе поручения сами, но одно я вам дам прямо сейчас. Оно будет действовать, пока вы при мне. Если меня убьют, вы любой ценой заберете эсперу. Я бы предпочел, чтобы она вновь оказалась у девушки, но вы вольны оставить эту вещь у себя или же отдать герцогу Эпинэ. Главное, чтобы о ее местонахождении знал герцог Алва.

– Сделаю, – твердо сказал главный помощник сгинувшего Карваля, – но лучше б без этого. Хватит с нас смерти.

Правда при должном применении всегда приносит ощутимую пользу.

Марсель, виконт Валме

Верность традициям, она такая, сиди на крови, как жаба из басни на листе кувшинки, и гордись. Глубинами под жабьим задом.

Руперт, граф фок Фельсенбург

Глупость и ум порой приходят к одному решению, и поди разбери, кто его принял.

Арлетта, графиня Савиньяк, урожденная графиня Рафиано

XVIII. «Шут» («Бродяга», «Дурак»)[3]

Если основания не заложены заранее, то при великой доблести это можно сделать и впоследствии, хотя бы ценой многих усилий зодчего и с опасностью для всего здания.

Никколо Макиавелли

Глава 1

Доннервальд

Талиг. Акона

1 год К.В. 10-й день Зимних Ветров

1

Бруно взялся за прежнее, и обустроившаяся, наконец, на зимовку армия обрастала положенной по уставу мутью, словно обозная кляча – лохмами. На следующий день после прибытия командующего в Доннервальд полковнику Фельсенбургу было велено в придачу к слуге взять ординарца. Руппи поморщился и выбрал Вюнше, благо папаша Симон верзилу и так захомутал, но этого оказалось мало, через три дня фельдмаршал потребовал обзавестись еще и порученцами, числом не менее двух. От штабных красавцев Фельсенбург отказался наотрез, сошлись на легкораненых каданцах. Уступчивость Бруно объяснялась просто: вызывающих доверие бумагомарак в армии осталось всего ничего, а принц Зильбершванфлоссе привык плескаться в чернильном море.

«Забияки» бумаг марать не умели и, хоть и ходили в лейтенантах, уступали грамотностью не только выкормышам Вирстена, но и папаше Симону, так что скрипеть пером Руппи приходилось лично. Удовольствия это не приносило, но дел иного рода становилось все меньше; полковнику Фельсенбургу только и оставалось, что проверять счета, читать чужие рапорты да составлять собственные. И ждать чего-то, о чем можно написать Селине, не уподобившись при этом некоему капитану Давенпорту. Сей достойный господин ухаживал за какой-то Мелхен столь настырно, что бедняжку приходилось прикрывать то котом, то вареньем. Фельсенбург решил учиться на чужом опыте и лошадей не гнать, но при этом не давать себя забыть.

Добряк Юхан с ходу согласился доставить в Акону любой груз, но требовался повод, который, самое малое, заставит Сэль сочинить в ответ большое письмо. Не надумав ничего путного, Руппи решил выждать еще с недельку и честно признаться, что скучает, причем кошка у него собственная, а вареньем его не испугать. Затем пришло в голову изложить это в стихах, и дело пошло: отвергнутый жених веселился второй день, сочиняя оду кошачьему варенью, а то, что полковника Фельсенбурга то и дело отвлекали, превращало виршеплетство в приключение. Господин полковник ржали, как фендрик в увольнении. До той минуты, пока свежеиспеченный порученец не положил перед ним переданное с оказией письмо «от старого знакомого».

Письмо было без футляра: сложенный в несколько раз лист бумаги украшала незнакомая печать с напоминающей острую церковную крышу горой, на которую насадили грибную шляпку, видимо, имея в виду облако. Руперт отодвинул разрастающееся в поэму творение и переломил «гору» точнехонько пополам. Имя и почерк «старого знакомого» не сказали ничего, но отгадка скрывалась уже во второй строчке. Руперту фок Фельсенбургу написал офицер для особых поручений при особе командующего Горной армией генерала фок Гетца. Тот самый егерь, которого Руппи очень хотелось убить.

Наглец ухитрился пробраться в Доннервальд и желал ни много ни мало приватной встречи с Фельсенбургом. Ругнувшись, Руперт отправил Вюнше к отцу Филиберу, глянул для успокоения в окно, полюбовался выбеленной ночной метелицей улочкой и принялся думать. Бесноватый – а горник, в отличие от своего мерзавца-командующего, был несомненным бесноватым – вряд ли явился за головой Фельсенбурга, то есть за мертвой головой. Китовник наладился либо предлагать, либо требовать, но предложения и требования умные люди чем-то подкрепляют. Руппи в «горных уларах» не разбирался, однако дураком Гетц явно не был: дурак на армии, причем воюющей, не удержался бы, тем более без примелькавшегося в Эйнрехте герба. Дальше оставалось лишь гадать, но все, что фок Гетц мог предложить, он уже предложил Рейферу, причем тогда положение Бруно казалось аховым. Диктовать свои условия после разгрома и вовсе глупо, а вот капитанишка… Гантрам Бессер вполне мог додуматься до какой-нибудь чуши. Письмо намекало на нечто великое, неотложное и достойное самого Торстена, но в то, что Бессер в горных теснинах осилил старинные баллады, не верилось. О Торстене бесноватый мог судить разве что по эйнрехтским воплям…

– Нету святого отца, – Вюнше огорченно развел ручищами, словно был в чем-то виноват. – Уехал вчера, хозяйка говорит, дня на три, не меньше.

И отец Луциан раньше утра не вернется, а бесноватый ждет ответа до сумерек. Конечно, можно плюнуть и доложить Бруно, авось что умное навыстукивает.

– Найди мне Штурриша.

«Забияка» обладал очаровательной способностью – когда он требовался для какой-нибудь, по его собственному определению, скучищи, облазившие весь лагерь посланцы возвращались с пустыми руками, хотя Штурриш и не думал прятаться. Когда же на горизонте обозначались хорошие наградные, пусть и с риском при их добыче сломать шею, каданец словно из воздуха возникал, так что поиски не затянулись. Неуемному капитану именно сейчас взбрело в голову пропустить стаканчик-другой с Добряком. Судьба словно бы намекала: может выгореть нечто стоящее.

– Добренького, господин полковник, дня, – за неимением оставленной в прихожей шляпы Штурриш пригладил волосы. – Дельце?

– Дельце, – подтвердил Руппи и покосился на стол, письмо было надежно скрыто под дрыхнущей Гудрун. – Для шестерых или семерых. Один умник из горников пробрался в город и добивается встречи. Я решил сходить и послушать. Не думаю, что меня примутся убивать, но провожатые тут все-таки нужны. Двое. Если гость не вовсе балбес, его это не удивит.

– А он не совсем?

– Судя по всему. Зато почти наверняка белоглазый.

– Это-то понятно – не свихнувшись, к вам не сунешься.

– Ну отчего же? Только до меня еще добраться надо… Придется разбираться, как этот горный орел сюда залетел. Одно дело, если повезло или в охране дыры, и совсем другое, если в городе у Гетца кто-то остался.

– Почему бы и не остаться? – Каданцу явно не хватало шляпы, и он теребил шейный платок, на удивление свежий. – Горники-то в Доннервальд не просто так топали, были у них тут свои. Кого-то выловили, а кто-то и отсиделся.

– Скорее всего. Сейчас полдень. В полвторого я отправлюсь к Ратушной площади, двое пусть за мной пойдут почти открыто. Не с барабаном, вестимо, но чтоб, приглядевшись, стало ясно.

– А еще парочка, – догадался Штурриш, – пойдет тихонечко.

– Именно. Гость объявится, и мы отправимся в какой-нибудь трактир. Выгорит – к «Шестой улитке», нет – в «Розовую розу» или «Пьяницу и Бочку». Сядем подальше от посетителей, но хорошо бы их было поменьше, нам в городе только новых бесноватых не хватает.

– Так эта ж дрянь не сразу липнет, а то б мы за ними не поспевали.

– И все равно, чем меньше народу, тем лучше. В «Улитке» хозяин сам знает, что делать, а если придется к другим идти – приплатите, и чтоб лишних к нашему приходу не было!

– Не будет.

– По дороге проверите, увяжется кто-нибудь за нами еще или нет. Если в трактире я подниму стакан левой, мне нужна помощь, если потянусь – все в порядке, просто ждите и не мешайте, а вздумаю почистить рукав – затевайте скандал. Да, приглядите еще какой-нибудь подвал или сарай.

– Для папаши Симона? Приглядим, не вашу же спальню господину Киппе пачкать.

2

Первым о радости сообщил кот. Именуемый Маршалом, позабыв про куриную печень, вскричал и бросился к двери, которую Мэллит теперь запирала. Гоганни, еще не зная, что ее ждет, но не ожидая дурного, откинула приделанный «фульгатами» крюк; кот выскочил из кухни и припустил в прихожую, не переставая взывать. Так он встречал лишь Сэль, и Мэллит, обтерев руки, поспешила к двери; она как раз успела увидеть, как Маршал вскочил на сундук, что ночами служил ложем караульному, и принялся царапать засов. Затем раздался стук, и несший стражу заговорил с тем, кто ждал снаружи. Разговор был недолог, зазвенело железо, и в дверном проеме Мэллит увидела Сэль в незнакомом плаще. Подруга была весела, а за ее спиной разгружали сани.

– Ты вернулась! – вскрикнула гоганни, раскрыв объятия. – И это радость радости!

– Я холодная… – Селина отстранилась и торопливо сбросила плащ и поддетую под него куртку. – То есть я живая, просто на улице мороз! У тебя все в порядке? Маршал!

Подруга подняла урчащего кота и прижала к груди, но чёрно-белый, хоть и был счастлив, желал ощущать под лапами пол. Он выказал свое желание и был отпущен.

– Воины говорят, что он размордел, – улыбнулась Мэллит. – Я получила твое письмо и все делала, как ты велела. Названный Эйвоном еще спит, потому что, сам того не зная, пьет на ночь сонную траву. Раны хромого полковника зажили, и он вновь хочет воевать, а к празднику монсеньор Лионель прислал тебе и мне дары даров. Ты голодна?

– Мы в дороге перекусили. Сейчас «фульгаты» притащат вещи, и пойдем всё смотреть, я тоже подарки привезла. В Доннервальде нашлось много нужного, хотя дело, похоже, в господине Юхане. Я думала, мы умеем покупать, а мы это делаем, как козы.

– Козы?

– Ну или лошади… Они идут туда, где есть трава, и пасутся, а если хорошей травы нет, едят плохую или ждут, когда хозяин накормит. Вот господин Юхан, тот покупает так, как Маршал охотится… Мы для тебя такую красоту нашли!

Главной радостью Мэллит была встреча, и гоганни об этом говорила, пока вновь вспрыгнувший на сундук кот обнюхивал одежду и познавал новую сумку из желтой кожи, большую и туго набитую.

– А как рада я! – Сэль смотрела на любимого зверя и смеялась. – Но ты наверняка хочешь нас накормить, а я хочу, чтобы тебе понравилось то, что добыл господин Юхан.

– Кто он? – решила узнать гоганни. – Я не слышала этого имени, и оно звучит непривычно.

– Он – шкипер, дрикс и друг господина Фельсенбурга, про которого я тебе говорила… Руперт один из лучших людей, которых я знаю, и это очень грустно. Я тебе потом про него расскажу.

– Я буду слушать и понимать, – Мэллит понизила голос, – ты говорила, что нареченного Эйвоном нельзя выпускать, но упрямый стремился к любимой, и я ударила его по голове вторым с края молотком для отбивания мяса. Он был самый подходящий и не нанес большого вреда!

– Какая же ты молодец! Ничего, скоро в Акону приедет монсеньор Рокэ, он Эйвона куда-нибудь денет.

– Мы обманом удержали страстного в постели, я и хромой полковник… – рассказать надо было много, но наверху уже раздавались неровные шаги.

– Теперь у господина Вернера все будет хорошо, – торопливо шепнула подруга, – то есть так хорошо, как может быть после того, что натворила Гизелла. Я всё рассказала монсеньору Рокэ, и он понял, какой фок Дахе замечательный человек.

– Это будет исполнено справедливости, – успела шепнуть в ответ Мэллит. – Полковник фок Дахе встает рано, ведь он не пьет сонный отвар.

– Ты все время забываешь, что он генерал, – укорила Сэль, – я тоже забываю, а это неправильно.

Дальше шептать стало неловко, и они просто ждали, когда добрый приблизится для разговора. Сэль гладила счастливого кота, а Мэллит думала о встречах, которые еще будут, и о том, что зимой окно не открыть.

– С приездом, барышня, – хромой генерал, подходя, улыбнулся, и подруга улыбнулась в ответ и тут же полезла в сумку.

– Добрый день, господин Вернер, – поздоровалась она, вытаскивая сверток, в который поместился бы откормленный каплун. – Очень хорошо, что вы до сих пор у нас. Это вам, только, пожалуйста, разверните у себя, там вещи, которые мужчины, если они хорошо воспитаны, при женщинах не смотрят. В Доннервальде очень хорошие вязальщики, и я попросила одного человека подобрать то, что нужно зимой на войне. Кроме того, я привезла вам дриксенские часы. Вы привыкли, что с кесарией можно только воевать, но сейчас все изменилось, и мы теперь вместе, потому что нужно убирать скверну.

3

Капитан Бессер по-прежнему вызывал жажду убийства, немало отягощенную сходством с Зеппом, но кто ты такой, если не можешь вытерпеть полчаса в обществе наглотавшегося скверны подонка? Фельсенбург спокойно поздоровался и предложил устроиться в «Шестой улитке».

– Почему она шестая? – полюбопытствовал бесноватый, кажется, не испытывавший ни малейшего неудобства.

– Кошки ее знают, – отмахнулся Руперт, – но там приличное вино, хорошие закуски, а днем еще и народа мало.

Это было истинной правдой, а то, что фрошера-трактирщика успели прикормить «львы», шло приятным довеском, никоим образом посторонних не касавшимся.

– Позволили бы вы вашим сторожам погреться, – Бессер омерзительно усмехнулся. – Могу поклясться, что буду вести себя смирно, а хоть бы и нет, я вам на пару выпадов, не больше.

– Мне тоже так кажется, – себя Руппи не видел, но подозревал, что ухмылочка получилась не менее гнусной, – но лести не терплю. Прошу.

– Это не лесть, – поторопился заверить горник, оглядывая внутренность трактира. – Драгун, которого вы не прикончили после бегства Бруно от Эзелхарда, – честный малый. Он рассказал о ночном поединке, но по-настоящему всех впечатлили схватка у этой кошачьей батареи и резня в форте.

– Значит, – Руперт махнул рукой, подзывая «скучающего» хозяина, – кто-то из убийц все же удрал? Вот уж не думал…

– Этот человек сам не дрался и ушел к нам после казни Вирстена и его друзей.

У Вирстена были друзья? Надо же… Но кто удрал после казни? Офицеры вроде бы на месте, неужели солдат? Фельсенбург потянулся, давая понять загодя засевшим в «Улитке» каданцам, что всё в порядке. Конечно, это было враньем: рука так и норовила выхватить пистолет, но гада требовалось, самое малое, выслушать.

– Вас прислал фок Гетц?

– Нет, но я не одинок.

– Любопытно. Красное будете?

– Мы не привыкли к вину. Можжевеловую.

– Можжевеловую, – потребовал на талиг Руперт, – лучшее красное и что-нибудь попристойнее закусить.

Даже если переговоры затеял фок Гетц, капитан не признается, однако шляющиеся туда-сюда китовники не радуют. Вроде ведь все дыры позатыкали, и на тебе! То кто-то штабной удирает к китовникам, и его даже не ищут, то посреди Доннервальда всплывает аж целый офицер для особых поручений при особе горной сволочи.

– И все же, чем обязан вашему визиту? – Смешно, но на талиг с белоглазыми говорить легче. Может, потому, что они начинают казаться чужими? – Все, что я мог вам сказать, я сказал при нашей прошлой встрече.

– Я помню, но с тех пор многое изменилось.

– У вас – несомненно. Вы проиграли, причем во все игры.

– Мы, именно мы, еще не начинали играть. – Кажется, Бессер решил, что Фельсенбург перешел на другой язык из осторожности. – Вас бы мы позвали, лишь начав побеждать, но стало известно, что вы не дали старой скотине Бруно сорвать злость на Вирстене. Значит, вы передумали! Иначе и быть не могло: вы, с вашими мозгами и вашей рукой, не можете быть заодно с фрошерской подстилкой.

– Я не передумал и не передумаю. Фельсенбург не может быть с эйнрехтскими шаркунами, кем бы они себя ни назвали. – Горник выжидающе таращился, он явно ждал продолжения, и Руппи, хорошенько оскалившись, бросил простенькое: – Я сам по себе.

– Вот! – возликовал капитан Бессер и заткнулся, так как трактирщик принялся расставлять стопки и стаканы. Руппи посмотрел свой на свет: тяжеловатый, явно не алатский хрусталь был отмыт на совесть, но это было не важно. Главное, сдерживаться становилось все легче: чтобы не запустить хрустальным уродом в рожу собеседника, требовалась уже не вся воля, а где-то с четвертинку. Повода для гордости, впрочем, это не давало – Вирстен скрывал свою бесноватость неделями, если не месяцами, и никто ничего не заподозрил, а это вам не полчаса в обществе китовника!

– Старое кэналлийское, – со тщанием провозгласил на дриксен хозяин, водружая на стол запыленную бутыль. Замечательно, вряд ли кто-то несколько лет назад додумался отравить наверняка посредственное вино.

– Любезный, почему ваш трактир так называется?

– Так решил дед моей покойной супруги, – фрошер позволил себе улыбнуться. – Я только вывеску, как господин фельдмаршал в город вошли, перевел. Если что доход приносит, лучше не переназывать. Ваша светлость еще что-нибудь желает?

– Позже. – А в самом деле любопытно, куда уползло пять предыдущих улиток, и стал бы тот же Карл, вломись в Метхенберг Альмейда, переводить вывеску на талиг и брать сахарок из рук, ну, допустим, Валме?

– Я бы хотел, – истинный варит Гантрам Бессер поднял талигойскую стопку с гаунасской можжевеловой, – выпить за вас лично.

– Благодарю, – кэналлийское Руперт откупорил сам, благо опыт у него, по милости Вальдеса, имелся немалый. – До горячего у нас минут двадцать. Зачем вы меня искали?

Капитан спокойно, даже неторопливо прикончил свою можжевеловую, но больше времени не терял: ему не просто было что сказать, его распирало! Китовник, все сильней заводясь, вещал, Руппи слушал и запоминал.

Расчет Алвы на разрыв горников с эйнрехтцами более чем оправдался. Остатки мозгов не дали Ило с Гетцем вцепиться друг другу в глотки, но о единстве по крайней мере этих варитов можно было забыть.

Склока возникла сразу же после боя. Фок Гетц – и Бессер с парой дюжин молодых и наверняка бесноватых болванов его в этом полностью поддерживали – наотрез отказался делиться с эйнрехтцами сохраненными обозами, обвинив фок Ило в зряшной гибели своего братца и проигрыше. Фок Ило в долгу не остался и перевалил разгром на горников, поставив в вину Гетцу срыв захвата Доннервальда и появление у Хербстхен разъяренных фрошеров, которые, не зацепи их тупые горники, сидели бы в своей Аконе. Гетц в ответ припомнил резню в часовне, затеянную, вне всякого сомнения, эйнрехтцами, и их полную бездарность. Профукать приезд и отъезд канцлера Фельсенбурга надо было суметь, и фок Ило сумел! Означенный фок Ило не нашел ничего лучшего, чем свалить всё на Вирстена, который не мог не знать о приезде Фельсенбурга, а значит, был в сговоре с Бруно. Подлый Вирстен обманул глупого Гетца, которому поверил умный фок Ило, не предполагавший в генерале кесарии подобной тупости. Из-за этого эйнрехтцы, рассчитывая на пленение Бруно и, между прочим, наследника Фельсенбургов, промешкали с наступлением, и момент был упущен. Гетц нашел что возразить и возразил, заодно наотрез отказавшись выполнять приказы столичной фифы, у которой без теплого нужника смерзлась задница, а башка и вовсе никогда не работала. Фифа попыталась угрожать и была послана сразу к Марге, фрошерам и к Змею, а горники возле Левенталя свернули к родимым горам, для пущей убедительности развалив мост.

– Глупо, – очень спокойный Фельсенбург очень спокойно отхлебнул вина. – Мост вам же отстраивать и придется, а добраться до Гетца можно хоть через Хербстенбруннен, хоть через Доннервальд. Правда, здесь Бруно.

– Главное, здесь вы, – собеседник поставил стопку и вновь воззрился на Руппи, явно собираясь перейти к главному. Зепп, когда что-то доказывал, так же отодвигал выпивку и клал обе ладони на стол. Худшего начала придумать не вышло бы и нарочно.

– Да, – подтвердил Фельсенбург, не прекращая потягивать вино, – в Доннервальде я, мой слуга и моя кошка. Что дальше?

– Я скажу, однако сперва еще раз повторю ваши слова. Вы объявили, что Фельсенбурги никогда не станут служить Марге, и отказались уйти вместе со мной.

– Вам отказать еще раз? Пожалуйста, мне не жалко. – Какая все же навязчивая штука пистолет, как и кинжал, и этот дурацкий стаканище, которым, засадив точно в висок, можно хоть кого прикончить. Пистолет морисский, кинжал – кэналлийский, хрусталь – кошки знают чей, а соблазняют одинаково… Но терпеть можно, можно!

– Звать вас к себе мы больше не будем, наоборот, это мы пойдем за вами!

– Куда, если не секрет?

– Куда потребуется! Вашу клятву скормить Марге закатным тварям слышало полтысячи человек…

– Возможно, я погорячился: твари могут от падали отказаться.

– Это их дело, – тоном приносящего присягу новобранца объявил Бессер, – а наше – предоставить им такую возможность! Мне, вернее, нам, офицерам Горной армии, Марге с его каплунами нужен не больше вашего! Вы знаете, что Гетц хочет закрепиться в горах и учредить свою марку?

– Восхитительно.

– Что?

– Всё. Вы уже думали, как вас станут отличать от бергеров?

– Нет, и не собираемся! Руперт фок Фельсенбург, у нас немало офицеров, которые не намерены забиваться в норы и оттуда огрызаться. В конце сражения к нам перешел слышавший тебя полуэскадрон, так что мы знаем, чего ты хочешь. Ты велел решать, и мы решили. Мы – вариты, а не пушечное мясо и не мыши при столичных крысах! Мир принадлежит тому, кто способен его взять и удержать. Так говорил Торстен, так говорим мы, но нам нужен вождь! Настоящий, а не дряблая холощеная скотина… В тебе течет кровь Торстена, но она много в ком течет, главное, тебе никто не указ, и ты знаешь, чего хочешь! Ты не желаешь загребать жар для Марге, и мы не желаем. Тебе смешно, что Гетц решил засесть в горах, нам не смешно, а муторно, и мы с хромым мерином не останемся. Есть только один способ никому не подчиняться – подчинить всех себе, как это сделал Торстен. Ты это можешь, ты это сделаешь, и мы пришли за тобой…

– Не за мной, – резко поправил Руперт, – а ко мне. Решать, куда и за кем идти, буду я. Ваш фок Гетц горазд говорить перед боем не выигранным, вы – после проигранного, мне тошно и от первого, и от второго. Предлагать сдаться ничем не лучше, чем… подносить стопку тому, кто только что отлупил вашего хозяина. Отправляйтесь к своим «уларам», из города вас выпустят, но возвращаться не советую. Что до меня, то я остаюсь с Бруно. Ровно столько, сколько сочту нужным, а вы с вашим Гетцем можете делать, что хотите.

– К весне мы его пошлем к Змею! Нам, как и тебе, нужна вся Дриксен, а не медвежий угол. Твое доверие надо заслужить, и мы его заслужим, ты скоро о нас услышишь!

– Будет любопытно. Простите, что не провожаю, – много дел, и уберите свои деньги. Выпивка… в счет ваших будущих подвигов.

Глава 2

Талиг. Акона

Доннервальд

1 год К.В. 10-й день Зимних Ветров

1

Ткань казалась смешанным с золотом молоком и смешанным со снегом солнцем. Мэллит провела рукой по мерцающему атласу и захотела, чтобы первородный Ли увидел ее в новом наряде и с золотым цветком на груди.

– Мама кроит лучше меня, – Селина тоже смотрела на разложенное на постели диво, – но она теперь вряд ли быстро приедет, а если я ошибусь, мы подгоним: на тебя шить просто. Главное, чтобы я успела с вышивкой… Обычно много золота – дурной тон, но тут нужно шить именно золотом, а господин Юхан как раз нашел настоящую алатскую канитель.

– Что ты хочешь вышивать, – спросила гоганни, – и почему боишься не успеть?

– Осеннюю рябину, это очень красиво и тебе пойдет. Уилер говорит, в Алате это самое главное дерево, потому что несет в себе сразу огонь и осень. Я этого не знала, но нечисть всегда гоняли рябиновыми ветками.

– Я помню Сакаци, – Мэллит вновь тронула прохладную материю, представляя, как на ней сплетаются золотые ветки. – Там любят огонь и осень.

– А ты знала, что монсеньор Лионель – алатский господарь? Сакаци на самом деле принадлежит ему.

– А как же царственная? Она сделала меня своей воспитанницей и назвала баронессой Сакаци. Так было нельзя?

– Наверное, нет, но люди часто делают, что нельзя, а потом договариваются, и становится можно. Если бы тебя не удочерили Вейзели, монсеньор Лионель позволил бы тебе остаться баронессой Сакаци, а монсеньор Рокэ это бы утвердил. Правда, надо было бы еще уговорить алатского герцога, но он хитрый и спорить с нашим регентом не стал бы.

– Сэль, – все же решила выяснить гоганни, – почему надо торопиться с вышивкой? Нас ждет праздник праздников? Но тогда тебе тоже нужны одеяния.

– У меня целых три новых платья, – Сэль принялась аккуратно складывать ткань, – здесь их еще никто не видел. Чтобы ловить в Доннервальде бесноватых, нужно было выглядеть девицей из хорошего дома, так что пришлось купить и подогнать. Потом мне понадобится что-то для Кагеты, но я пока не очень понимаю, как кроить рукава, которые там носят. Виконт Валме знает только, как они выглядят, похоже, там подрез, но сперва в любом случае надо договориться с казаром, а без монсеньора Лионеля это не выйдет.

– Ты хочешь ехать в Кагету, – сразу удивилась и огорчилась Мэллит, – зачем? Это дикие земли, где делают сладкое вино, не омывают рук и предлагают гостям своих женщин.

– Ты же знаешь, что я поклялась папеньке выйти за короля, а казара можно считать королем, – подруга со вздохом убрала атлас в ящик. – Маршала, пока мы шьем, придется сюда не пускать, а то он нитки когтями повыдергивает… Виконт Валме говорит, что Баата – настоящий проныра и сделает все, чтобы угодить монсеньору Рокэ. Конечно, очень плохо, что мне придется уехать, но Олларию должны взять прежде, чем договорятся с казаром, ведь она намного ближе. Я еще успею помочь монсеньору Рокэ проверить тех, кто останется.

– Сэль, – Мэллит подошла к подруге и взяла ее за руку, – ты хочешь ехать в Кагету к нареченному Баатой, про которого ничего не знаешь? А вдруг… вдруг тебе будет с ним плохо?

– Я должна, – Сэль была грустна и спокойна, как осенний рассвет. – Конечно, если Баата согласится, а там посмотрим. Толковый король поймет, что со мной хорошо ловить бесноватых, которые лезут к нему из Гайифы, и не станет делать плохо женщине, которая ему полезна. И у которой такие друзья, как у меня. Если вдруг муж станет вести себя со мной по-скотски, папенька и Зоя с ним поговорят, но я думаю, до такого не дойдет. Виконт Валме говорит, что Баата очень вежливый и спокойный, а убивает, только если не придумает ничего другого… Кроить лучше днем, а сейчас я попробую нарисовать, что я хочу сшить. Ее величество очень хорошо рисовала, она мне кое-что показала, но мы уехали раньше, чем я успела научиться. Если я буду жить в Кагете, то попрошу сестру казара мне помочь, она хорошо пишет красками.

2

Вюнше выглядел смущенным; после вирстеновских пирогов такое с ним случалось частенько.

– Ну? – фыркнул еще не до конца отошедший от посиделок с нечистью Фельсенбург. – Как там с пособниками?

– Двое их, – объяснил сержант, давно уразумевший, что господин полковник от уставного боданья только сильней злится. – Дед с внуком. Можно смотреть, только, сударь, там, как бы это…

– Папаша Симон перестарался? – в лоб спросил Руппи. – Ну так поделом!

– Не, не перестарался, они и не отпирались вовсе. Чего отпираться, на горячем же прихватили! Как поняли, что конец, так и развоевались.

– А то я бесноватых не видал.

– Если б бесноватые! Фрошеры это, да какие злющие!

– Фрошеры? Ну так они вон как в ратуше выступали…

– У этих зенки не белеют, они на нас взъелись, с того и с горниками спутались. Ну, чтоб мы друг дружку грызли.

– Тьфу ты! – Фельсенбург поискал глазами куртку, и, разумеется, нашел. Под кошкой. – Пошли.

Фрошеров в самом деле было двое. Сухонький старикашка с белопенной шевелюрой и невысокий, но крепкий парень, малость перекошенный от боли в боку – надо думать, по ребрам прилетело, а связанные за спиной руки еще добавили. На скуле старшего сиял свежий кровоподтек, а левый глаз младшего почти заплыл, «забияки» не церемонились.

– Вот они, господин полковник! – Каданец нашел-таки повод приподнять свою шляпу. – Получите красавчиков!

– Выйдите все. – Руперт поймал ненавидящий взгляд старика, но эта ненависть не была белоглазой. – Надо будет, позову.

– Уж вы пожалуйста, – опять приподнял шляпу Штурриш и убрался. Пособники Бессера злобно глядели на господина полковника и молчали.

– Зачем вам горная сволочь понадобилась? – поинтересовался на талиг Руперт, оглядывая облюбованный «забияками» погреб. – Своей мало?

Дед поморщился, внук еще и моргнул. Одним глазом.

– Как зовут?

Молчание.

– Я – полковник Фельсенбург.

– А то кто-то не знает! – таки не выдержал старик и вытер целую щеку о плечо.

– Уже легче. Так зачем тебе эта погань?

Молчание, ну-ну…

Руперт неторопливо прошелся по не слишком большому подвалу, в котором только и было, что дощатая скамейка, стол с какими-то штуками, надо думать – по части папаши Симона, и пара связанных болванов у дальней стены.

«Забияки», само собой не те, которых заметил Бессер, проводили ретивого капитана до ворот ничем не примечательного дома. Через полчаса из садовой калитки вышли двое мастеровых с тачкой и, не скрываясь, направились к ближайшей заставе. Старший махнул рукой явно знакомым караульным и пообещал завтра подновить какие-то петли. Само собой, мастеров преспокойно выпустили за рогатки – чай, не осада, а в предместьях работают многие. Каданцы вернулись назад, поднесли корзину какой-то красотке, и та выболтала, что дом в начале теперь уже позапрошлой осени купил удалившийся на покой часовщик. Сам старик уже не мастер – глаза, а вот внуки – молодцы. Да, как о войне слухи пошли, съезжать собрались, но не успели, уж больно быстро все вышло…

Быстро, спасибо Излому, вышло что у дриксов, что у фрошеров. Жизнь стала дыбом, а смерть жирует, как кабан в овсах.

Парень странно вздохнул, почти мурлыкнул, еще больше скособочившись, тихонько сполз по стене, да так на корточках и замер, разве что не скуля. И это только начало, вечером станет вовсе весело.

– Говорите, с чего мы в это ввязались? – внезапно проскрипел дед. – Так жизнь тяжелая… Сами видите…

Руппи шагнул в сторону прежде, чем сообразил, что делает. Привычное к подвохам тело само развернулось, пропуская прыгнувшего с места внука мимо себя. Нога тоже не подвела, отнюдь не благородный пинок добавил ретивому фрошеру скорости, а дверь-то – вот она! Тем, как парень сумел извернуться и врезаться в неё плечом вместо головы, Руппи даже восхитился.

Грохнуло здорово. Толстые доски загудели, а незадачливый прыгун попятился, но недалеко: распахнувшаяся дверь возможности подраться не упустила. Раздался глухой – будто деревяшка на деревяшку налетела – стук, на сей раз башку парню уберечь не получилось. Оглушенный герой рухнул на пол, а в подвал вслед за боевой дверью ввалился Вюнше с палашом наготове.

– Когда надо, – рявкнул Руперт, – я зову!

Капрал хмуро глянул на упавшего, потом – на вытянувшегося и смирно стоящего деда, после чего послушно исчез. Фельсенбург пожал плечами и обернулся к внуку, тот ворочался и хрипел, приходя в себя после ударов. Вязали заразу на совесть, но иногда прыгают и со связанными руками. Такие крепыши в драках часто пускают в ход голову: врезал с разбегу в живот, и противник даже крикнуть не сможет, только хрипеть…

– Жизнь, несомненно, тяжелая, – на всякий случай Руперт прислонился к стене, – но она всяко лучше смерти. Вы здесь недавно, где жили прежде? В Олларии?

– А вам-то что? – буркнул часовщик, не отводя взгляда от внучка, чью физиономию украсила пара дополнительных ссадин. Весьма внушительных.

– Любопытно.

– Ну из Олларии.

– Мастер Бернис, – бросил Руппи, невольно дивясь сходству фамилий ювелира и горника, – тоже был из Олларии. Его убили в собственном доме бесноватые. Мерзавец, с которым вы спутались, – бесноватый. Вы пускаете эту тварь в город, а потом здесь принимаются убивать!

– Не ваше дело! – прошипел дед, напомнив схваченного за шиворот хорька. – Вас сюда никто не звал, влезли – жрите!

– Ублюдки гусиные, – подхватил слегка оживший внучек, и тут Руппи осенило. Перед ним сыпал проклятьями повод для письма в Акону. Просто замечательный повод, и пусть Селина попробует не ответить!

– Заткнись! – весело прикрикнул Фельсенбург. – Мы с вашим Вороном не воюем с осени, у нас дела поважней! Вы со мной говорить не желаете, и не надо, вас отправят в Акону, будете там объясняться.

Юхан хоть сейчас в седло, но красавцев лучше вывозить ночью и поймав третьего, который наверняка скоро вернется. Времени хватит и на письмо, и на то, чтоб подобрать подарок, так что господину Клюгкатеру на дорожку придется еще и побегать. Седоземельские меха не тот товар, который в дурные времена вываливают на прилавки, их еще нужно отыскать.

3

Сэль убрала в сундуки привезенное и теперь перебирала зимние букеты, она была спокойна и собиралась уехать в страну, про которую достославный и отец отца говорили без уважения. Гоганни это не нравилось, но как остановить решившуюся? Сэль поклялась кровью, и ее услышали, теперь нужно или исполнить, или принять выбор мертвого папеньки, а тот желает отдать дочь за первородного Лионеля. Мэллит смирилась бы с потерей, видя счастье двоих бесценных, но подруга платит собой за помощь, а первородный, если узнает правду, может принять долг на себя.

Те, кого в Талиге считают достойными, отдают долги, даже умирая. Они не согласятся на обман, а неживой всегда придет за своим. Нареченного Удо остановила правда, но настоящего убийцу он бы забрал. Сэль сказала, ее услышали, и теперь ей придется стать женой либо короля, либо подобного Флоху…

Кто-то жалкий и гадкий внутри Мэллит шептал, что Кагета может оказаться лучше, чем о ней говорят, а пронырливый казар полюбит подругу и сделает ее счастливой, но не так ли утешала себя мать, отдавая неудачную дочь достославным?

– Сэль, – тихо попросила гоганни, – прошу тебя сесть и позволить мне договорить. В ночь Излома я стояла за твоим плечом и слышала сказанное. Вернувшийся папенька желает для крови своей добра, а не беды.

– Бабушку он унизить хочет, – подруга махнула рукой, но села на край постели. – Нет, меня папенька любит, но ему надо, чтобы я делала так, как нужно ему, а не мне. Если бы я вышла за Уилера, он бы разозлился, даже если бы нам было очень хорошо.

– Ничтожная видела такое. – А вот Сэль не знает, что это значит, быть чужой во всем и не знать, как повернуться, завязать ленту, принять стакан воды! – Многие смотрят на детей своих как на племенной скот, решая, кому продать и с кем случить, но ты, избирая Кагету, будешь жить средь чужих и непонятных. Это трудно, трудней, чем нести полную всклень чашу и ходить во тьме по чужому дому! Я знаю талиг, но понимать меня трудно и не всегда приятно, ведь мои мысли текут иначе, чем у Роскошной и кухонных. Даже тебе со мной сложно, но я одна, а ты стремишься туда, где одна будешь ты. У кагетов трудный язык и дикие обычаи, там жарко и вдоль дорог лежит падаль и летают мухи, тебе придется есть много мяса и сластей и…

– Виконту Валме кагеты нравятся, но он тоже говорил, что они шумные, много едят и любят все яркое, – подруга встала и пошла поправить занавески, но они были безупречны, а за окном стояла тьма. – Ничего, я привыкну, если иначе нельзя, всегда привыкаешь. Давай я сниму с тебя мерку.

– Я буду рада, но сперва дай мне сказать. Сэль, твой папенька согласен на герцогов, любых, кроме того, на которого обижен. Я обещала нареченному Валентином молчать, пока не наступит время, и оно наступило. Полковник Придд, если придет беда, готов жениться на той из нас, кому это нужнее. Он сказал, а я это слышала.

– Я так и поняла, когда он прислал нам охрану, только герцог Придд теперь бригадир, это между полковником и генералом. – Руки подруги перебирали складки занавесок, а в щелку смотрела ночь. – Мелхен, дело в том, что одна неумная женщина думает, что если не будет меня, монсеньор Лионель свяжется с ней, а он этого никогда не сделает. Так глупо, что нелюбимые пакостят тем, кого любят их избранники, ведь любовь не еда, когда с голоду согласишься есть невкусное. Хотя и с едой тоже… Если человек не любит творог, то он его не полюбит, просто набьет живот и пойдет искать что-нибудь, на его взгляд, лакомое.

– Творог можно облагородить сушеными фруктами и корицей, – сказала гоганни и поняла, что глупа.

– Я говорю про творог, – тут же объяснила Селина, – чтобы не говорить о маркг… о капитане Давенпорте.

– Ненужный уехал, я о нем не вспоминаю, но не могу забыть твою клятву. Если ты выйдешь за бригадира Придда, папенька успокоится, ведь он требовал герцога, а не короля.

– Потому что королей мало, а наш совсем маленький.

– Именно так! – Не важно, сколько королей у внуков Кабиоховых, Сэль одна и… первородный Ли тоже один, как сердце и как дарующая любовь луна. – Скажи, что ты забыла посчитать королей, которым нужны жены, а когда посчитала, поняла, что их нет. Ты могла не знать, что казар – тоже король.

– Но я знаю…

– Прошу тебя, не спеши! Герцог Придд – наш друг и Повелевающий Волнами. Он старший в роду, и его никто не будет укорять. Нареченная Ирэной тебя полюбит, а ты полюбишь ее…

– Я обещала другое, и папенька… Понимаешь, он даже не попытался улизнуть и вывернуться, а ведь он монсеньора Рокэ терпеть не может и боится. Если бы папенька начал плутовать, я бы тоже могла попробовать, хотя так все равно нехорошо.

– Но если нареченный Баатой откажется, ты попробуешь? – Подруга станет просить о помощи первородного Ли, и ничтожная тоже попросит. Чтобы Сэль осталась среди тех, кто ее уже любит! Первородный знает многое и не боится ничего, он сумеет…

Подруга вздохнула и вытащила шкатулку, на крышке которой цвели голубые цветы. Мэллит знала, что там лежат ножницы, мелки и мерная лента.

– Если с Баатой не получится, – размышляя, Селина сдвинула брови, – я подумаю, но Валентина трогать нельзя. Ее величество рассказала, как ему было плохо дома, особенно после смерти брата, поэтому пусть женится для счастья, а не для того, чтобы мне помочь.

– Почему ты решила, что не дашь счастья бригадиру Придду? – Мэллит послушно подняла руки, позволяя себя обмерить. В доме отца это причиняло страдания и вызывало сетования, но больше гоганни о поясе невесты не думала.

– Валентину нужна не я, и это хорошо, потому что я могу принести пользу, но настоящему мужчине этого мало. В Доннервальде у меня очень неловко вышло с господином Фельсенбургом. Он в меня влюбился, хотя сперва испугался, что я похожа на его маму, а та никого от себя не отпускает. Так глупо… Наша мама нам не мешает, и графиня Савиньяк тоже.

– Сэль, ты обидела нареченного Фельсенбургом? Но ведь ты говоришь о нем хорошо.

– Он нареченный Рупертом, а еще его можно называть Руппи. Конечно, лучше бы мне было с ним не ездить, ведь я знала, что Руперт хочет меня рядом навсегда. Я даже поняла, когда это началось, на меня как раз бросилась бесноватая, а он выстрелил и испачкал мне платье мозгами. Я тебе говорила, что после бесноватых хочется куда-нибудь убежать?

– Да…

– Мне так хотелось выбраться из города, что я не подумала о Руперте, а он объяснился. Но мы не поссорились и потом очень хорошо скакали галопом, а ведь какой-нибудь дундук мог меня оскорбить или даже убить. Если бы господин Фельсенбург меня не любил, я бы с удовольствием за него вышла, это даже папеньке бы понравилось. Понимаешь, Руперт еще ближе к трону, чем монсеньор Лионель, и когда станет герцогом, будет называться младшим братом кесаря. Можешь опустить руки… В книге ее величества была гравюра, где паонские дамы кормят птиц, я сделаю тебе вырез, как у одной, с удодом на руке. Само платье было дурацким, так часто бывает…

– Ты не хочешь больше говорить о главном?

– Я говорю, – Сэль принялась сматывать мерную ленту, – или тебе не нравится, что я еще и платьем занимаюсь, но ведь мы подруги.

– Это так! – И это счастье, но Сэль не должна отдавать себя пьющему лишенное благородства вино! – Но что будет, если казар захочет твоей любви, и захочет часто?

– У кагетов много женщин. Если со мной что-то пойдет не так, Баата просто будет шляться, как это делал папенька, я ему ничего не испорчу.

Ничего? Но разве ломать свою судьбу не значит портить? И разве хотел бы такого для дочери самый дурной из отцов? Те, кто в любой день готовы платить за других, идут до конца и не спрашивают, их можно остановить, лишь уплатив самому вперед.

– Ничтожная поняла, почему ты не хочешь принять помощь от Валентина, но почему ты отказала нареченному Руппи? Ты говоришь о нем хорошо, и он устроит папеньку…

– Я ему пыталась объяснить, но, кажется, у меня ничего не вышло, правда, я не стала ему признаваться в одной вещи, но тебе скажу.

– Но я не хочу вырывать из твоей раковины жемчуг!

– Почему? – Подруга так и держала шкатулку. – Ты мне рассказала про себя, нужно, чтобы и ты про меня знала, иначе нечестно. Понимаешь, я люблю монсеньора Рокэ. Я думала, это прошло, и оно в самом деле прошло, но теперь мы опять увиделись, и все вышло, будто в первый раз… То есть не как раньше, когда он пришел в дом бабушки, а как если бы я его прежде не видела. Папенька довел нас до самого близкого Холода, потом пришла кобыла, я тебе как-нибудь про нее расскажу, и мы поехали на огонь, только он очень долго был как звезда на горизонте, то есть никак не приближался, просто впереди светило, и это была не Ретаннэ, ее я знаю. Герард спал, я – нет, но, кроме звезды и папеньки, ничего не было, хотя я знала, что есть, и помнила, куда нам нужно. Я испугалась, что папенька плутует, и тут звезда вспыхнула и стала костром, а папенька сказал, что мы на месте, и дальше им с кобылой дороги без зова нет. Герард проснулся, и мы с ним пошли пешком, но нас скоро заметили и отвели к Уилеру. Я очень обрадовалась, потому что он все понимает, начала объяснять, и тут появился монсеньор Рокэ. Со мной он почти не говорил, только с Герардом, ведь мы все и затеяли, чтобы доложить про бесноватых дриксов… Монсеньор расспрашивал Герарда, а я сидела у другого костра с виконтом Валме и герцогом Эпинэ…

– Нареченным Робером?!

– Да. Я так рада, что он жив и с Монсеньором, теперь с ним будет все хорошо. Какая я глупая! Я же знала, что вы с Робером друзья, и ничего ему про тебя не рассказала…

– Ничтожной довольно, что он жив и с тем, кого зовут Рокэ!

Подруга не хочет нести нелюбовь, а даст счастье! Только как их с первородным Робером свести, чтобы они разглядели главное? Повелевающий Молниями – герцог, как и хочет папенька, а весна в глазах Сэль вытеснит из сердца первородного осень и грусть по ничтожной.

– Сэль, я хочу увидеть герцога Эпинэ, это можно?

– Мы напишем Герарду, то есть ты напишешь господину Эпинэ, и мы вложим твое письмо в мое.

– Я буду писать всю ночь, – пообещала гоганни и поняла, что хочет сейчас же взяться за перо. – Не встречала ли ты рядом с герцогом Робером воина Дювье?

– Нарочно я не спрашивала, а видела только наших «фульгатов», но ведь можно спросить.

– Ничтожная спросит. Ты не договорила про нареченного Рупертом и про то, чем он плох.

– Он не плох, ты что?! Просто он похож на монсеньора Рокэ – так похож, что они сумели обмануть дриксенскую армию и выиграть сражение. Он любит меня, а я, когда на него гляжу, вспоминаю Монсеньора… Как он говорит с Герардом, встает, поднимает с земли плащ, велит обо мне позаботиться, называет тех, кого берет с собой… Ой, чуть не забыла!

Подруга бросилась в прихожую, и Мэллит побежала за ней. Закричал лежащий на ступеньке кот: его не коснулась ничья нога, но он был удивлен и потому обогнал всех. Мэллит была последней, она подошла, когда Сэль уже клала назад свою куртку.

– Ты нашла, – спросила гоганни, – или потеряла?

Селина разжала кулак, и Мэллит увидела кольцо, пригодное для мужчины. Золотое, с черным камнем и сплетенными буквами, оно было красивым и строгим.

– Видишь? – Подруга указала на обратную сторону, где изгибался похожий на вихрь знак. – Я видела такой только в доме Монсеньора, значит, кольцо продал живший там кукушонок. Брать чужое нехорошо, но выкупить было не у кого, мастера на наших глазах прикончили бесноватые. Я испугалась, что кольцо в суматохе потеряется, вот и стащила. Сначала я думала отдать его монсеньору Рокэ, а теперь хочу оставить себе на память; ведь если я уеду в Кагету, мы больше никогда не увидимся.

Глава 3

Талиг. Старая Придда

Западная Придда

1 год К.В. 10-й день Зимних Ветров

1

– Я сделал, что мог, – герцог Ноймаринен, полуседой великан в маршальском мундире, держался с большим достоинством. – Поверьте, оттягивать знакомство с ректоратом Олларианской академии больше, чем на несколько дней, недальновидно. Паства и епископы отдаленных провинций могут ждать долее.

– Но не слишком, – подхватила статная моложавая дама, несомненно мать больше не появлявшейся Урфриды. – Нам не хватает пастырского внимания, но об этом потом. Сперва ужин.

– После которого я, с вашего разрешения, – Ноймаринен учтиво поклонился Матильде, – буду просить его высокопреосвященство о приватном разговоре. Сейчас же, ваше высочество, позвольте вашу руку. Моя супруга настояла на том, чтобы вас к столу проводил я, причем парадной анфиладой.

– Ничего не могу с собой поделать, – герцогиня улыбнулась Бонифацию, показав чудесные для ее возраста зубы. – Знакомство с главой Церкви слишком значимое событие, чтобы обойтись вовсе без церемоний. Ужин, ваше высокопреосвященство, как вы и хотели, очень скромен, но дорога к нему проляжет средь трофеев и достойных их картин. Я слишком много сил вложила в оживление Старой Придды и хочу немедленно похвастаться достигнутым, хотя тщеславие и грех.

– Но не тогда, – утешил Бонифаций, – когда радеют не о себе, но о славе Талига. Я с радостью предоставляю супругу заботам Проэмперадора, а сам, многогрешный, предлагаю помощь свою дщери духовной.

– В таком случае, – герцог красиво поклонился, – позвольте.

– Благодарю.

Ее высочество без возражений оперлась о руку бывшего регента Талига, не преминув прикинуть, как вечером выведет разговор с супругом на очередного маршала, тем более что маршал был хорош. Попадись Ноймаринен Матильде лет двадцать назад, ее высочество сперва задалась бы вопросом, где его носило раньше, а потом попыталась наверстать упущенное. Сейчас подобных желаний не возникло – Бонифаций был не хуже.

– Осторожно, – сильные пальцы уверенно сомкнулись на локте, – здесь двойная ступенька.

– Я вижу.

– А вот я не всегда. Никак не привыкну к этому повороту.

Ноймаринен приятным голосом говорил банальности, Матильда, не задумываясь, отвечала, заодно разглядывая без преувеличения огромный дворец. Вне всякого сомнения, старый, он сиял свежей позолотой и не успевшим потускнеть хрусталем, но безвкусицей это не казалось, разве что блеска могло быть чуть поменьше. Перед огромным зеркалом принцесса не выдержала и осведомилась, давно ли оно тут.

– Вас что-то смущает? – ушел от прямого ответа спутник.

– Тут уместней картина, – объявила алатка, не без удовольствия разглядывая свое отражение. Супруга духовной особы обязана бежать излишней роскоши, и Матильда с готовностью сбежала от париков и камеристок. Недели в седле и свежий воздух забрали у нее лет десять, если не пятнадцать, а богоугодный черный ей всегда шел и отлично дополнялся сапфирами. Кэналлийский гарнитур тактично намекал на благосклонность регента, хотя преподнес его Баата. Небесно-синие камни были хороши, но алатка куда больше ценила подаренную Этери сетку для волос, в которой непокорные лохмы приобретали благопристойный вид.

– Картина здесь в самом деле была, – спутник тоже не упустил возможности оценить собственные седины. – Увы, Старая Придда теперь столица, вот и пришлось кое-что поменять. Моя супруга, если вы заметили, придает большое значение тому, как власть выглядит со стороны. Для многих это в самом деле важно.

– Ваша супруга – женщина дальновидная.

– Я передам ей ваше мнение. Георгии будет приятно, что вы оценили ее старания.

– И ее саму.

На герцогиню кардинальша обратила самое пристальное внимание, однако уразуметь за пару минут, кто перед тобой, можно разве что во время боя, церемония знакомства для такого не годится. На кромешную дуру урожденная принцесса Оллар не походила, рядом со своим мужем выглядела прилично, но не более того. Жена и жена, зато красивая Урфрида успела сообщить, что ее маменька никого не осуждает и готова всех кормить конфетками, но было ли это скрытым посланием самой герцогини, дочерним усердием или, упаси Леворукий, правдой?

То, что наговорила о матери дочь, Матильде не нравилось, но родня из лучших побуждений и соврет – недорого возьмет. Было дело, юной Матишке довелось слушать, как отец расхваливает добравшимся до Алата гаунау дочернее благонравие. Не показать гостям язык благонравной деве как-то удалось, однако верить заочным дифирамбам она закаялась.

– Герцог, – сжимать мужские локти Матильда всегда умела, – вы довольны тем, что получилось? Я не только и не столько о дворце, он в самом деле впечатляет.

– Не важно, чем доволен я, главное, Талиг почти оправился после того, что произошло.

– Я умилена вашим тактом. – Валме с Бурразом советуют вести себя, как душа просит, вот она и ведет. – Можно было сказать: «после того, что натворил ваш внук».

– Нельзя. Вы – супруга его высокопреосвященства и сестра нашего союзника, кроме того, прошу мне простить некоторую вольность, в моем понимании вы никак не вяжетесь с неумным юнцом, которого враги Талига довели до Олларии.

– Вы еще и очень любезны, – степенно произнесла супруга и сестра, дивясь отсутствию горькой злости. Альдо в самом деле оказался глуп, на трон его посадили умные подлецы, и было это в прошлом Круге. Неужели во всех этих календарях и астрологиях что-то есть? – Вас, видимо, удивил выбор его высокопреосвященства?

– Я счел его разумным и дальновидным, но тогда я не знал вас. Сейчас я бы скорее удивился вашему согласию.

– Я всего лишь проявила разум и дальновидность, – вредная Матишка, разумеется, проснулась в самое неподходящее время. – Вы будете говорить о южном цветке, который занесло в края камней и снегов?

– Я небольшой ценитель поэзии.

– Это не поэзия, а пошлость.

– Пошлость я ценю еще меньше. Вас что-то смущает?

– Разумеется. Зеркала, север и то, что здесь устроили… дворец. Надеюсь, я хотя бы не встречу бывших придворных моего внука. Я готова уважать его врагов, за одного аж замуж вышла, но перебежчиков не терплю.

– Тех, кто предал его величество Фердинанда, вы не увидите, но у многих из них есть родня, которая бросилась доказывать свою лояльность.

– И подбирать, что осталось от поставивших не на ту лошадь, – подсказала Матильда.

– Верно. – Ноймаринен улыбнулся, и как славно! – Мы можем этим людям не доверять, более того, мы им не доверяем, но наказание всего лишь за родство – шаг к беззаконию. Я его не сделаю.

– А герцог Алва?

– Регент занят. То, что напрямую не касается войны, лежит на мне, и я надеюсь, ваш супруг разделит эту ношу. Прошу вас.

Освещенная золотистыми свечами столовая выглядела уютно, что позволило сменить тему. Заверить Ноймаринена в том, что Бонифаций его не бросит, хотелось ужасно, но Матильда помнила, что его высокопреосвященство – пьяница с мозгами полковника, который в делах церковных разбирается не лучше, чем Алва – в политике.

2

Свободный дукс проспал дотемна, чему занятый подмеченными Дювье странностями Лионель был искренне рад. Обдумывать новости Савиньяк предпочитал по горячим следам, а Старая Барсина отлично сочеталась со Старым Парком и материнской уверенностью, что в Лаик бесноватые не сунутся. Они и не совались, однако ни Шабли, ни юные подонки, каковых среди унаров за Круг набралось немало, желания удрать не выказывали, из чего следовало: место влияет или на саму скверну, или на тех, кто ее уже хлебнул. Те, кому, чтобы сорваться с цепи, не хватает лишь уверенности в собственной неуязвимости, могут жить где и как угодно, но лишь пока «сухо». К излившейся скверне, если ее достаточно, они бросятся, сметая на своем пути все, а потом?

Бесноватые спокойно разгуливают и внутри Кольца, и за его пределами, заражают тех, кого можно заразить, но вне стаи ведут себя как обычные люди. Пока не окажутся в особенном месте. Угодив не по своей воле в Старую Барсину, они рвались наружу, то ли спасаясь, как брошенная на солнце лягушка, то ли, что вероятней, неосознанно желая вернуть ощущение вседозволенности. В Старый Парк без приманки бесноватые тоже не суются, о драконьем золоте и то не сразу вспомнили, а, вспомнив, спустили воду, сгребли, что могли, и на этом успокоились, даже ограду не повалили…

– Раймон, – Савиньяк обернулся к очень кстати вошедшему Салигану, – я правильно понимаю, вы теперь больше грабите, чем ломаете?

– Пожалуй, – зевнул дукс, стаскивая с плеча серого уже не котенка и еще не кота, – но ты в самом деле бесчувственный. Ужасно.

– Разве Марианна тебе этого не сказала? – бесчувственный Савиньяк бесчувственно отодвинул чернильницу и бумаги. – Время от времени моя бессердечность ее злила.

– Бесчувственность по отношению к дамам, деньгам и домашнему уюту я допускаю. – Дукс поднял кота на вытянутой руке и развернул мордой к себе. Кот молчал, но Лионель видел красноречиво дергающийся хвост. – Более того, я согласен на равнодушие к вечным ценностям, если его уравновешивают другие достоинства, но перед тобой кот! Существо сразу и греховное, и святое, а тебя заботит какая-то мелочь. Нет, тебе на меня донесли!

– Джанис не делает из твоих делишек тайны, но кота ты выдал поглаживанием сумки. Как приняли зверя дуксы?

– Сперва хорошо, поскольку он оцарапал сразу и Дженнифер, и Кракла, – Салиган развернул одной рукой карту Западной Придды и водрузил на нее своего питомца. – Но затем Раймон принялся выражать свое мнение о происходящем, а делает он это громко и противно. Меня обязали удалить животное из зала заседания. Я во избежание недоразумений попросил поименно указать, кого надлежит удалить. Всем очень понравилось, и день завершился весело. Обрати внимание, карту он не дерет, хотя вообще читать любит.

– И чему он отдает предпочтение?

– Разумеется, нашим законам, ничего другого у меня по столам не валяется. Да, когда будешь у Рокэ, в смысле у меня, я тебя обязательно напою кэналлийским и даже накормлю. Это я намекаю.

– Ужинать пойдем в трактир после возвращения разъездов. Обыватели должны видеть маршала Лэкдеми, хотя Заль с крючка уже вряд ли сорвется. Пока могу предложить сухари и тюрегвизе.

– Она жжется. – Свободный дукс сдвинул пару стульев и уселся, водрузив ноги на второе сиденье. – Про тебя я знаю много, но не всё. Эмилю пришлось нестись на север, ты собрался водворять зайца в нашу кастрюлю, а Рокэ решил, что тебе лучше еще немного пожить. В итоге мы здесь, все замечательно, но откуда у тебя «вороные»?

– Из Эпинэ, – объяснил Лионель, созерцая тоненький, но длинный хвост, мечущийся между Большим Вержем и Вержеттой. При желании могло сойти за предсказанье. – О том, что дядюшка Себастьена собрал пополнение и ведет к племяннику, я узнал еще в Аконе. Издали где новобранцы старого Шарли, а где рубаки молодого, не разобрать, ну а я от Эмиля отличаюсь еще меньше, грех было не воспользоваться.

– Ты у тебя тоже неплохо получаешься.

– Я и получился, но маршал Лионель залевским разведчикам не показался бы, да еще в один день с братцем. Не будь тебя, мне бы двоиться, конечно, пришлось, но уже ближе к Олларии, а так хватит «скрытого подхода Эмиля Савиньяка».

– Допустим, Эмиля ты сделал из себя, а все остальное?

– Всего-то и потребовалось продемонстрировать вороную масть и алатов. Легкоконные со мной, то есть с Вальдесом, и раньше были, но Рокэ пригнал к нам панцирный полусоколец, если ты знаешь, что это за штука.

– У них не те вечные ценности, что у меня, нас объединяет разве что тюрегвизе, ну и слегка вы с Алвой. Ты показал зайцу медвежий мех или что-то еще?

– Что-то еще. Вчера под метель мы расстались с Вальдесом, сделали круг, зашли со стороны Аконы и шуганули пару разъездов, после чего якобы случайно наткнулись на ойленфуртских мушкетеров. Думаю, завтра они будут моими.

– Давай! – Салиган протянул руку. – Тюрегвизе давай, без него я запутаюсь. Откуда у Заля ойленфуртцы, что в башке у Дарави – это же его совятки? – и вообще, зачем тебе пехота?

– Полк отправил на агарийскую границу еще Рудольф, а Дарави убили. На обеде у Заля. – Фляжку Лионель не дал, а бросил, но Салиган лавливал и не такое. – Полку навязали нового командира, только ветераны чужаков не любят, бесноватых же в обстрелянных частях обычно немного. Каделец ойленфуртцам прийтись ко двору не мог, и я сделал ставку именно на это. Явился пред ними во всем эмилевом блеске, а в придачу предъявил их же товарища – того, что осенью привез мне в Акону новости об убийстве и прочих заячьих подвигах.

– Чудненько, жаль, я не слышал. Что ты хоть им сказал?

– Ничего особенного. Выругал, пригрозил и велел решать. Кажется, речь удалась, но главное – меня видели воочию. Маршал Лэкдеми здесь и намерен перетопить дезертиров и мятежников к кошачьей матери, о чем Заля кто-нибудь да уведомит; заяц шарахнется прочь, а дальше твое дело.

– Кракл бы, – Салиган хлебнул тюрегвизе и сунул флягу под нос коту, тот нюхнул, чихнул и попятился, – выразил надежду, что генерал осознает всю ошибочность своего прежнего служения, тем более что за Кольцом его ждут свободная дуксия и причитающиеся такому герою почести.

– Кракл всегда умел выражаться. Не расскажешь о своих похождениях? Интересно же!

– Ты любознательный, – одобрил Раймон, – тебе зачтется. Все получилось просто прелесть как простенько. Кроме меня, как зачинателя и равно всеми любимого члена дуксии, в депутацию вошли представители трех основных шаек: вояк, которые не с барсинцами, Кракла с женушкой, которые при барсинцах и не только, я тебе про них потом досплетничаю, и свободной Дженнифер, сиречь денежных мешков и мешочков. Первые поперек горла вторым и третьим, но какую-то силу они набрали и продолжают набирать. Если бы тебе понадобился подлый шпион и заговорщик, кого бы ты выбрал?

– Того, кого порвут с бóльшим удовольствием.

– Ты не только любознательный, – поднял палец Салиган, – ты умный. Я выбрал свободного Джереми, ты его не знаешь, это один из военных вожаков. Лично мне без разницы, что он, что его главный конкурент Тираноубийца, но с нами отправился дружок именно Джереми. Ты веришь в судьбу?

– Если надо выбрать одного подлеца из пары, верю.

– Воистину. Итак, позавчера к завтраку была подана легонькая отравка. Все, кроме вояки, его имя теперь не нужно даже ему самому, начали мучиться желудком. Ужасающее, разрывающее чуткую душу зрелище. К счастью, я вовремя заподозрил неладное и потому пострадал меньше спутников.

– И, – Ли хлебнул тюрегвизе, – превозмогая боль, приступил к поиску виноватых?

– Мало того, я их нашел. С помощью Дювье, который с успехом изобразил будущего покойника. Трактирный слуга, человек недалекий, но совершенно непредвзятый, видел, как негодяй что-то подбрасывает в кувшин. Видение было мимолетным, Дювье показался со спины и всего на пару мгновений, но этого хватило. Опознали того, кого нужно.

– Безымянный был еще и бесноватым?

– Как оказалось, хотя схватиться за оружие ему бы пришлось в любом случае. Подсказывай, иначе мне не интересно.

– Отравитель пошел на прорыв. Ты, разумеется, никого не убивал. Дювье?

– В целом верно, но есть нюансы. Негодяя добил один из кракловцев. Наши стражи к винишку тоже приложились, но скромнее, на пару выстрелов их хватило. Давай дальше.

– Дальше, – Савиньяк попытался погладить кота, но был неправильно понят: Раймон махнул лапой и прижался пузом к карте. – Дальше дукс Салиг, как единственный из ответственных лиц, способный сесть в седло, отправляется выполнять общую миссию. Его сопровождают домашний любимец и самый здоровый из охранников.

– Вот-вот, – свободный дукс прищелкнул пальцами, и кот, не вставая, развернулся. – Он хочет ловить и когтить, я тоже. Дичь с тебя.

– С утра погоним внутрь Кольца, там и встретишь. Учти, что беглецы обычно плохо соображают, а заячьи сержанты и даже капитаны про тебя и твою дуксию вряд ли наслышаны. Как бы сгоряча не пристрелили, а то и просто ограбить соблазнятся; вас всего двое, не отобьетесь.

– Трое, – Салиган махнул рукой, Раймон прыгнул и всеми четырьмя лапами вцепился в рукав, – и не зáлевым неудачникам задержать свободного дукса и сопровождающих его морд! Кстати, мне обещали свеженький платочек.

– Разве? – Лионель небрежно развязал кэналлийский узел. – Свежéй, увы, нет, мы в поиске.

– Так и я в поиске, – обрадовал свободный дукс, ловя презент. – Слушай, с чего тебе взбрело в голову шляться бестелесным призраком по Лаик и смущать Валме? Коко сказал бы, что ты становишься невежливым, впрочем, все мы за последние месяцы огрубели. Полтора часа до обеда – это много, давай что-нибудь добудем. В амбаре должны быть хорошие крысы.

3

Две почтенные пары, вбегающие по звонку ординарцы, приглушенный свет, сдержанные краски, неторопливый разговор, первый и вроде бы дружелюбный. Говорили по большей части хозяева: герцогиня ненавязчиво рассказывала о Лучших Людях – Матильда не сразу вспомнила, что в Талиге так называют не заевшуюся с Олларами знать. Герцог упорно признавал свои ошибки и нахваливал военных и какого-то епископа; к третьей перемене он Матильде понравился окончательно, от чего стало неловко. Дурить друзей тошно, но излишняя откровенность слишком часто оборачивается какой-нибудь дрянью. Алатка хлебнула местной настойки и от души пожалела о кагетском буйстве. Даже самый завалящий казарон не посадит за стол меньше дюжины родичей и приживальщиков, при которых можно болтать и смеяться, не затрагивая, по понятным причинам, ничего важного. Беда была в том, что Ноймаринены важного и хотели, вот и разогнали всех, не пустив за стол даже Урфриду.

– «Уходя в ночи, первый из четырех делает шаг к Ней», – припомнила Матильда кагетскую примету и тут же перевела. – После заката вчетвером лучше не оставаться. А раз уж остались, то или до восхода порог не переступай, или жди, когда войдет кто незваный.

– А слуги? – попалась герцогиня. – Они же все время ходят.

– Слуг Леворукий не считает.

– А что будет, если все же выйти?

– Не знаю, – мотнула головой алатка, – не видела. Болтают, что первый, кто выйдет, умрет, а я суеверная.

– То не грех, – Бонифаций всегда дул касеру, как воду, но в этот вечер опрокидывал стопки с нарочитой лихостью. – Так, глупость обычная… С Титом сим я переговорю, чего ж не переговорить, только не завтра. С дороги мы, отдышаться надобно да оглядеться.

– Ваше высокопреосвященство, – мягко возразил Ноймаринен, – я бы просил вас принять Тита Доннервальдского прежде, чем вы встретитесь с ректором Олларианской академии, а он может здесь быть уже послезавтра. В свое время я допустил ошибку… Вы знаете о судьбе преемника Сильвестра?

– Агния-то? – благоверный приподнял стопку. – Здоровье хозяйки! Рокэ его турнул, ибо труслив был и короля бросил.

– Не совсем так. – Герцог бросил быстрый взгляд на пустеющий графин. – Вас еще не предупредили о моей привычке?

– Мой супруг способен сидеть на месте, только когда ест, – объяснила герцогиня. – Когда тарелки пустеют, он принимается бродить. Конечно, Рудольф может себя заставить, и он заставит… да, да, монсеньор! Но если мы станем друзьями, как я на это надеюсь, он начнет гулять, причем не здесь, а по своему кабинету. Поверьте, это почти плац.

– Да пусть себе ходит, – засмеялась Матильда и поняла, что начинает хмелеть. Она, не Бонифаций, этот трезв, как кусок льда.

– Рудольфу нужно разрешение его высокопреосвященства, – герцогиня мило улыбнулась. – А я должна поблагодарить за тост; мужчины за своими делами слишком часто о нас забывают, не правда ли, ваше высочество?

– Ноги человеку для хождения дадены, – не сплоховал Бонифаций. – А супругу мою, чтоб не запутаться, лучше именем нареченным звать. Красивое у нее имя, да и сама хороша, хоть и путалась по молодости с еретиками.

– Если ее высочество мне разрешит. Но в таком случае я попрошу в ответ называть меня Георгия или даже Геора, так меня звали в юности… Еретиков мне знать не привелось, но среди друзей моей матери были и те, кого объявили врагами. Я об этом не думала, я была слишком молода и счастлива. Так вы даете мне свое разрешение?

– Охотно, – покривила душой алатка и, пользуясь ситуацией, добавила: – Но при условии, что ваш супруг будет поступать так же. Или это для талигойского двора слишком?

– Нет, я с радостью буду звать вас Матильдой, – Ноймаринен поднялся и отвесил красивый полупоклон. – Разумеется, не на тех ужасных церемониях, которые нам устраивает Георгия. Я уже называю по имени одну даму, подругу юности моей жены. Это графиня Савиньяк, надеюсь, вы с ней поладите.

– Я бы тоже хотела надеяться, – герцогиня покачала головой, закатным огнем сверкнули гранаты. – Увы, Арлина не слишком любит женское общество и может показаться резкой. Она все еще переживает смерть мужа, которого застрелил граф Борн.

– Ее высочество Матильда может поговорить с графиней Савиньяк об Эпинэ. – Ноймаринен улыбнулся и неторопливо пошел к сидящему на обрубке колонны бронзовому волку. – Норовом Арлетта в самом деле не серна, мы с ней едва не поссорились, но друг она хороший и в людях разбирается. С Жермоном, маршалом Ариго, и с Эпинэ была права она, а не я и не мои люди.

Так вот, об Агнии. Кардиналом он стал по воле покойного Сильвестра, но справиться с Манриком и Колиньяром не смог, не тот характер… Временщики, удирая от Ракана, увезли Агния с собой, я их обоз перехватил. Мерзавцы отправились под замок в Бергмарк, но менять кардинала я не счел правильным, я и сейчас считаю, что при сильном, знающем регенте Агний был бы достойным пастырем. Он добр, умен, знает Книгу Ожидания и лишен честолюбия, единственный его недостаток – слабость характера. Сперва он поддался временщикам, потом мне.

– Рудольф, – герцогиня подняла почти пустой бокал – надо ли…

– Надо, Георгия. Его высокопреосвященство должен знать, что случилось, тем более что судьба Агния еще не решена. Он не преступник и не интриган. Что такое, Урфрида? Мы заняты.

– О, ничего особенного, – быстро заверила бывшая маркграфиня, – просто я должна кое-что сказать маме.

– Ну так говори…

– Лучше я выйду, – герцогиня непринужденно отодвинула так и не допитый до конца бокал и встала, – нас больше не четверо, и я ничем не рискую. Заодно распоряжусь о…

Договорить герцогиня не успела, с грохотом распахнулась дверь, и Матильда узрела себя двухлетней давности. В копноподобном горчично-черном платье и дорогущем парике с буклями и локонами. На руках ворвавшейся царственности заходилась лаем пегая левретка, а следом бежали дежурный адъютант и пара сборчатых особ не первой молодости, розовая и голубая.

– Забери, – проревело чудище и сунуло собачонку розовой. – И прочь с глаз! Вы трое тоже могли бы убраться… Эта пусть пока будет.

– Давенпорт, выведите свиту маркизы, – оказавшийся ближе всех к нежданной гостье Ноймаринен то ли случайно, то ли нет, загородил мармалюцу от Матильды, и теперь по обе стороны герцога виднелись горчичного цвета полубочки. – Сударыня, при всем уважении к вашему имени и жизненным обстоятельствам…

– Не мелите чушь! – рыкнуло из-за герцога. – Я желаю видеть, в кого превратился мой сын и с кем он спутался. Вы при этом без надобности. Как тебя там, подойди!

– Дочь моя, – пророкотал Бонифаций, – тебе бы так в Багерлее прорываться, теперь же вода иссякла и древо иссохло. Оставь нас.

– Что?! – Горчичные половинки двинулись вперед, и не готовый к драке с дамой Ноймаринен отступил. – Огрызаешься?! И Леворукий бы с тобой, роди я приличного сына. Хотя бы одного. Трое было, один другого хуже: мозгляк, сквалыга и ты, юбочник. В черный балахон влез, чтобы только долгов не отдавать! На ком женился? На старухе! Бабке недоноска, который ввалился в Олларию и…

– Замолкни! – Вряд ли стол, пусть и не слишком большой, опрокинулся, если б его просто задели, хоть бы и таким задом, как у благоверного. Стол был перевернут с грохотом и звоном. Ахнула герцогиня, герцог схватился за шпагу, в дверь вбежал давешний адъютант.

– Завтра мы с супругой отбываем в Олларианскую академию, – супруг уже держал скривившуюся мармалюцу за локоть, и та… молчала. – Епископа Тита приму утром, а сейчас долг сыновний исполню. Провожу змею сию до колоды ея. Капитан Давенпорт!

– Ваше прео… высокопреосвященство?

– Дорогу показывай, а ты, супруга моя, здесь жди. Вернусь за тобой.

Задохнувшейся от восхищения Матильды хватило только на то, чтоб кивнуть; супруг, не выпуская локоть оказавшейся его матерью ведьмы, повлек ту к выходу. Промешкавший адъютант, подпрыгнув озадаченным кузнечиком, бросился вперед, проскочил между двумя юбками – горчичной и багряной – и придержал дверь. Благоверный протолкнул храпящую, как норовистая лошадь, родительницу в проем и выплыл следом. Так и не ушедшая Урфрида, резко дернув сбившуюся портьеру, прикрыла оказавшуюся без засова дверь.

– Мне следовало вас предупредить, – дочь Рудольфа и Георгии вновь была само спокойствие, – что маркиза Фукиано не уехала после приема, но я не сочла возможным… вдаваться в некоторые обстоятельства.

– Да, – Ноймаринен потер спину, – надо было вас предупредить. Как вы себя чувствуете?

– Молодо, – фыркнула совершенно счастливая Матильда. – Ничто так не молодит, как смерть единственного внука и появление вздорной свекрови.

– Сударыня… – герцог моргнул и внезапно расхохотался. – То есть… Прошу простить… Сударыня…

– Не сударыня… – выдохнула алатка, тоже давясь смехом. – Матильда… Стол кто поднимать будет?.. Грязно же…

– Лучше перейти в другую комнату, – Георгия, придержав юбки, обошла винную лужу, в которой плавали осколки и торчала непонятно как вставшая дыбом ложка. – В Серебряной гостиной сегодня обновили букеты. Его высокопреосвященство, когда он… освободится, присоединится к нам.

– Идемте, – буркнула алатка, позволяя Урфриде взять себя под локоть. Веселье и гордость разом куда-то делись, зато из памяти вылезло вроде бы напрочь забытое озеро мансая. Золотистые дурманящие волны лениво накатывали на берега, а вдали грохотало и топало. Это нагло выплясывала одинокая нога в черном ботфорте, да и чего бы она могла бояться? Коннер с его выдрами остался далеко, и сожрать разгулявшуюся нечисть было решительно некому.

Глава 4

Талиг. Западная Придда

Старая Придда

1 год К.В. 11-й день Зимних Ветров

1

Ярко-синие портьеры светились, словно вознамерились стать небом. Савиньяк отдернул показавшийся ледяным атлас и выглянул во двор, где сосредоточенно стучали шпагами двое унаров: Арно и Эстебан Колиньяр, давно покойный, это Лионель знал наверняка. Маршал рывком обернулся, узнавая комнату, в которой мать некогда шнуровала корсаж Марианны; на изящном столике все еще стыл позабытый шоколад, и в нем ковырялся солнечный лучик. Ли вернулся к окну: поединок продолжался, но маршала куда больше занимал окружающий пейзаж. Мать видела в окно Ноху, а дуэлянты топтали камни двора какого-то северного замка, то ли Ноймара, то ли вовсе Фельсенбурга, на что намекала здоровенная, усыпанная шишками ель.

Мимо, едва не чиркнув крылом по решетке, пронеслась ласточка. Снега не было видно даже у стен, мало того, повсюду радостно желтели какие-то цветочки. Зима кончилась, никто и не заметил, в бреду так бывает, в жизни тоже.

Пройти сквозь стену на сей раз не удалось, но в снах Ли этого и не умел, зато у него выходило открывать двери, трогать вещи, пить вино. Савиньяк вдохнул терпкий – в шоколад явно подмешали апельсиновую цедру – аромат и швырнул чашку об пол. Иногда, что-то разбив, удавалось проснуться, удалось и сейчас. Судя по уже не ночному сумраку за окном, он проспал больше пяти часов, какая роскошь!

Вызванный ординарец доложил, что гонцов от Вальдеса не было, и отправился за водой для бритья. Отсутствие новостей не удивляло: будь иначе, маршала б немедленно разбудили, так что у адмирала тихо. И будет тихо, пока не двинется Заль. Если ойленфуртцы еще не взбунтовались, это случится сегодня или завтра, но случится обязательно, разве что зайца раньше сожрут собственные генералы, но и у них один путь – к дуксам.

Вода оказалась горячéй, чем нужно, но ждать Савиньяк не стал; маршал сосредоточенно брился, глядя в плохонькое трактирное зеркало, и одновременно раздраженно ворочался под пуховым одеялом. Ему, то есть маршалу Залю, не спалось. Нужно было решаться, и решение казалось не просто верным, но единственным. И все же сделать первый шаг было сложно, а еще эти ойленфуртцы… Если они решатся на измену, командиры вряд ли наведут в полку порядок. Надо было действовать вчера, едва трусоватый капитанишка сообщил про Савиньяка; и Фраки говорил, этот фельпский проходимец вечно говорит, а ведь всё из-за него! Свалился на голову, втерся в доверие, подбил на авантюру и продолжает… советовать. С ним-то самим ясно, разинул рот на слишком большой кусок, подавился и удрал, чтобы не прикончили какие-то адрианианцы, но что теперь делать Залю, некогда безупречному генералу, а ныне, самое малое, дезертиру и убийце верных короне офицеров?

От ответа за Дарави и прочих мерзавцев можно уйти, лишь сунув в пасть регенту что-то по-настоящему ценное. Например, Олларию вместе с дуксией, но сперва столицу нужно взять, а для этого оторваться от Савиньяков, которые за Кольцо не пойдут. Если сейчас можно быть хоть в чем-то уверенным, так это в запретах Ворона, а он мало того что запретил, так еще и наставил вдоль всего Кольца застав. Проклятье, и что б было не раскидать по ним самых ненадежных! Заль бы так и сделал, не обнаглей Дарави. Это надо было додуматься, явиться на званый обед и обвинить командующего в измене, да кто бы такое выдержал?!

Воспоминания о былой злости эту самую злость разбудили, далекий заяц дернул ногой, угодил большим пальцем в какую-то дыру – проклятье ординарцам! – и отшвырнул одеяло. Ему хотелось убить сразу и Фраки, и Валмона, вернуться на берега Каделы, захватить Олларию и доложить Ноймаринену. Или сперва выждать и посмотреть… Он же всегда выжидал, и это себя оправдывало, только ожидание ожиданию рознь! Одно дело не спешить к драке с непредсказуемым результатом и совсем другое – сидеть и думать, взбунтовались ойленфуртцы или нет. Если нет, всех помнящих Дарави офицеров придется немедленно расстрелять, сложности на марше никому не нужны. И лишние свидетели тоже не нужны, с кем бы ни пришлось в итоге договариваться.

Генерал, то есть конечно же маршал, раздраженно прошелся по жарко натопленной – он всегда любил тепло – комнатенке, стараясь взять себя в руки. Хуже нет, чем потерять в решающий момент самообладание, но попробуйте его сохранить, когда под боком резвится свихнувшийся адмирал. Заль гонял его по провинции больше месяца, не давая нигде закрепиться, но окончательно прогнать буяна не получалось, как и придавить: Вальдес всякий раз умудрялся уйти. Вначале это казалось смесью случайностей и везения, а то, что в погоне пришлось изрядно отдалиться от облюбованной для зимовки Варзы, особо не волновало. Пока неделю назад армия не оказалась в дневном переходе от Кольца.

Постоянные неудачи начинали бесить, хотя следовало задуматься, как безголовый, ни Змея не соображающий в сухопутных войнах моряк не дается в руки лучшему тактику Талига. Заль, не толкай его под локоть советнички, обязательно бы задался таким вопросом и все бы понял, но разгадка пришла сама и с неожиданной стороны. Непонятно как добравшийся до ставки пройдоха передал письмо от других пройдох, величающих себя «свободными дуксами». Письмо, надо отдать ему должное, оказалось выдержанным в самых доброжелательных тонах, и захочешь – не найдешь, к чему придраться. Дуксы предлагали командующему Кадельской армией дружбу и союз, причем предлагали толково, со знанием дела, ни на миг не усомнившись в его маршальстве. Командующий задумался, а свитские бездельники принялись уговаривать согласиться, до них не доходило, что, присоединившись к дуксам, станешь врагом подлинных хозяев Талига: Алвы, Савиньяка, Ноймаринена, Валмона.

Конечно, скрутив дуксам головы и вручив регенту столицу, можно не бояться за старые грешки… Было бы можно, окажись регентом кто-то другой, а не Алва; с этим, пожалуй, поторгуешься, да и сами дуксы наверняка подумывают о предательстве. Армия им всяко нужна, а вот нужен ли сильный и опытный чужак во главе неё? Спят ведь и видят прибрать полки к рукам, а командующего – в сторону, если не вообще… Нет, доверять таким нельзя, но поговорить стоит, благо данарии обещают прислать своих представителей к Кольцу, да и армия подустала, нужен отдых.

Писать дуксам Заль не стал, мало ли кто прочтет, свое согласие он передал на словах и в ответ получил второе письмо. Некий «Свободный Данарий» сообщал, что братья Савиньяки составили против доблестного маршала заговор, какой – неизвестно, но стоит быть настороже, поскольку от старшего из братцев следует ждать всего. Вот тогда Заль и задумался о неуловимости Вальдеса, а через пару дней дальние разъезды наткнулись на подходящую с севера конницу, и не абы какую. «Вороных» ни с кем не спутаешь, но за ними шли еще и алаты. Не легкоконные, что безобразничают с Вальдесом, а панцирники графа Карои: от Бордона эти сумасшедшие ушли на север с Эмилем Савиньяком и вот объявились здесь. С ним же. Неизвестный данарий не лгал: заговор был налицо! Выманили, вымотали армию, а теперь ударят, и как бы не с двух сторон! Счастье еще, что мудрый Заль даже в, казалось бы, мирной провинции не забывал о разведке, рассылая дозоры во все стороны!

Наорав на поджавшего, наконец, хвост Фраки, маршал принялся стягивать свои полки в кулак и почти успел. Оставалось подогнать плетущихся в арьергарде ойленфуртских мушкетеров, и тут объявился дезертир Костантини. Добрался-таки тогда до Аконы, подлец, и про смерть другого подлеца, Дарави, наплел, а Савиньяки покойника знали. Другие бы потребовали объяснений, в крайнем случае двинули бы на усмирение мятежников кавалерийский корпус, эти же запустили в Западную Придду Вальдеса. Как приманку, больше сомнений не оставалось!

Положение было скверным, но могло быть и хуже. Сумей Эмиль Савиньяк сохранить свое приближение в тайне до последнего, будь до Кольца Эрнани больше одного перехода и не жди в Олларии дуксы, это стало бы концом, а так… Если немедленно поднять войска и, плюнув на адмирала, двинуться прямо на восток, к ночи окажешься за Кольцом. А там и срок, назначенный дуксами, подойдет. Главное – как следует оторваться от Савиньяка, но сперва понять, что с ойленфуртцами; оставлять их за спиной опасно. Эмиль грозился всех, кто останется верен «убийце и дезертиру», казнить, переметнувшихся же обещал простить, благодетель милосердный!

Надо было вообще всех помнящих Дарави офицеров убирать, не только старших! Жаль, руки не дошли, но теперь делать нечего, нужно ждать вестей и либо приводить полк в порядок, либо бросить его к кошкам, выставив заслон, так как давить некогда, а тыл совсем без пригляда не оставишь!

– Вы правы, Заль, – вытирая бритву, похвалил самозваного маршала маршал настоящий, – раскрывать заговоры у вас выходит неплохо. Теперь действуйте, я жду.

Заль, естественно, не ответил. Светало, и пора было завтракать. Дрыхнущего Салигана Лионель решил не будить, но компания нашлась и так: Мишель доложил о Шарли, которому тоже не спалось.

– У вас горел свет, – обычно веселый барон был напряжен, как конь перед скачкой, – я рискнул зайти.

– И правильно, я как раз думал, с кем завтракать.

– Завтракать?

– Для ужина, – вежливо объяснил Ли, – поздно.

– Вы шутите, а мне вот не по себе.

– Вы что-то чувствуете? – немедленно уточнил Савиньяк. – Что?

– Что был редким ослом, – Шарли потер поясницу, напомнив Рудольфа. – Конечно, ее величество нас всех простила, но то, что мы натворили, никуда не делось!

– А, вот вы о чем. – Исповедь и совесть – это прекрасно, но несколько не ко времени. – Каяться перед боем – дурная примета.

– Бой сегодня?

– Возможно. Идемте завтракать.

2

– Любопытно, как там наш Костантини? – Арно зевнул и поежился. – Как-то не жарко…

– Ночь выдалась ясной, – Валентин задрал голову к пока еще ярким звездам, словно собираясь завыть. – Почему ты подумал о Костантини?

– Сам не знаю. Не вспоминал, не вспоминал – и вдруг влезло в голову. Может, со скуки?

– Я бы не сказал, что в Старой Придде скучно, – не согласился Спрут, – особенно тебе.

– Мне именно что скучно, – попытался огрызнуться виконт, – это всякие Заразы веселятся. На меня глядя.

– Два раза мне в самом деле было смешно, но в целом я тебе скорее сочувствую.

– Вот спасибо, – поблагодарил Савиньяк, невольно любуясь прозрачными утренними красками. – Ты уверен, что хочешь махать этой дурой?

– Я уверен, что это когда-нибудь пригодится, – Валентин поудобней перехватил одолженную в арсенале гайифскую алебарду.

– Скажи лучше, что хочешь порадовать Ульриха-Бертольда.

– И это тоже, – не стал спорить Придд, которому приспичило повторить дорожные подвиги Рокэ, – барон мне глубоко симпатичен, но главное не в этом. Есть вещи, которые при всей своей кажущейся бессмысленности дают очень много. Упражнения со старинным оружием – одна из них.

– Ага, – подхватил Арно, – а уж сколько дают упражнения со старыми книгами!

– Да, немало, – Придд быстро обернулся к возникшему из тающих сумерек псу. – Это Готти.

– Он самый, – подтвердил Савиньяк, уворачиваясь от выплясывающей на радостях туши. – А где Валме?

– Видимо, еще спит. – Валентин погладил отчаянно виляющего остатком хвоста волкодава. – Если я не ошибаюсь, апартаменты Фарнэби, у которого прошлый раз останавливался Валме, именно здесь, а собаку в Кабаньем Логе по утрам выпускали. Он хочет играть.

– Почему нет? – Арно трепанул роскошный загривок. – Как же там… А! Готти, баймун!

Готти только того и ждал, Арно тоже, потому на ногах и устоял, однако перчатку за неимением палки бросить пришлось немедленно. Пес пушечным ядром полетел за добычей, и спать окончательно расхотелось.

– Господа! Господа! – некто в зеленом чиновничьем плаще торопливо пробирался меж не убранных с вечера снежных куч. – Умоляю, стойте! Я… помощник личного секретаря господина геренция! Племянник господина геренция поручил мне выпустить утром его собаку и проследить… но пес… так непоседлив… А господин виконт еще отдыхают… Они будут спрашивать…

– Ну так скажите, что Готти с нами, – Арно покосился на Придда и с достоинством уточнил, – то есть с герцогом Приддом.

– И виконтом Сэ, – в тон закончил Спрут. – Не беспокойтесь, мы с этой собакой уже гуляли и доставим ее хозяину.

– О, благодарю! – На физиономии чинуши читалось столь очевидное облегчение, что Арно не выдержал, прыснул. Тоже довольный развитием событий Готти сунул в руки виконта перчатку и гавкнул, Арно намек понял и швырнул перчатку в направлении плаца. Дорога стала заметно веселей, но, к разочарованию пса, слишком быстро кончилась.

– Хватит! – как мог строго объявил Арно, натягивая изрядно обслюнявленную собственность на руку. – Дальше гуляй сам. Или смотри, только не суйся, понял?

Истолковывать ответное «гав» не стал даже Валентин, как раз пристроивший на перилах галереи плащ и шляпу.

– Я все же предпочитаю шпаги, – тоже оставшийся в адуанской куртке Арно повел плечами, разгоняя кровь. – Ульрих-Бертольд, конечно, прекрасен, но я намерен впредь обходиться кавалерийскими атаками. Кстати, не хочешь попробовать с саблями?

– Хочу, – не стал отнекиваться Валентин, – но не сейчас. Для сабли мне, в отличие от тебя, все придется осваивать с самого начала, а это требует слишком много времени. Давай вернемся к тому, что собирались, – пройдем последний урок Ульриха-Бертольда.

– Это ты собирался, – уточнил Арно, без особой нежности глядя на гайифку в руках друга. – Не успел спросить, тебе шестопер не дали или в арсенале не нашлось подходящего?

– Алебардой я более или менее владею, поэтому лучше начать с нее.

Они начали. До Ужаса Виндблуме Заразе было далеко, однако с Йоганном он потягаться уже мог. Через минуту Арно стало не до шуточек, а потом позади что-то хлопнуло, залаял Готти, и тут же раздался радостный вопль:

– Тут! Они тут!.. Я их… нашел… Я первый!..

Готти гавкнул вновь, и на плац выскочил его величество в белой с черным торской шубе и нахлобученной до самых глаз шапке. За королем выступала чем-то напоминавшая пушистую ардорскую курочку принцесса.

– Мы рады вас видеть! – разогнавшийся король чудом не врезался Придду в живот. – Это твой? Он кто? Он не укусит?

– Нет, – заверил Арно, припомнив, как тискали кроткого волкодава Эдита с Амандой. – Готти, знакомься. Это его величество!

Готти принял с места неспешной рысью. Кажется, он вспомнил «львиное» прошлое, а может, вообразил себя линарским жеребцом на параде. Огромная собака, гордо вскинув голову, прошествовала вдоль галереи, обогнула разинувшего рот короля и, пару раз вильнув обрубком, уселась в позе сторожа. Восхищенный король сделал к псу пару шагов и замер, Готти слегка наклонил голову, во всех смыслах глядя на его величество сверху вниз.

– Хорошая собачка, – подоспевшая принцесса уже была рядом. – Красивая.

– Ургмм, – хорошая собачка издала симпатичный мурлыкающий звук. Внимание ей всегда нравилось, а о неприятностях, которые порой исходят от коронованных особ, хозяева не предупреждали.

– Я его поглажу, – отважно решила Октавия, стаскивая красную рукавичку. – Пушистенький… Можно?

– Он будет польщен, – заверил Арно, и принцесса коснулась светлой шерсти. Готти и не думал возражать, в отличие от короля.

– Отойди, – велел сестре его величество, – я первый.

– Но я уже…

– Так нечестно! – непонятно чем возмутился Карл и шагнул вперед. Наверное, от него пахло чем-то вкусным, Готти принюхался и уверенно лизнул короля в нос, чем сподвигнул его величество на бурные объятия.

– Вот! – Разжимать руки Карл явно не спешил. – Видишь! Он наш!

– И вовсе нет, – принцесса расстроенно теребила на сей раз единственную косу, – он виконта Сэ!

– Нам принадлежит все, – напомнил Карл, с упоением подставляя мордашку под собачий язык. – Весь Талиг… И он тоже!

– Ваше величество, – позабытый было Придд не забыл учтиво поклониться, – собаки и кони страдают, когда их разлучают с хозяевами. Они никогда не полюбят другого человека, как любили того, кто их вырастил. Лучше возьмите щенка, чтобы его сердце принадлежало вам и только вам.

– Мы возьмем, – тут же согласился король. – Где?

– В Варасте. – Валентин очень кстати завладел августейшим вниманием. – Ваше величество, это потребует некоторого времени. Кроме того…

– Ты опять без ленты! – У принцессы были свои дела. – Ты обещал носить.

– Я забыл, – сразу и соврал, и не соврал Арно. – Сейчас у меня шпага для тренировок, а ваша лента украшает парадную.

– Тогда ладно, – девочка улыбнулась, – на тренировках она замызгается. Дядя Рудольф написал про Эдиту, они ко мне приедут…

– Замечательно, – особой уверенности в собственном голосе Арно не услышал, – только в горах сейчас снегопады.

– Я понимаю, это Карлу все нужно сразу, а я умею ждать. Как прекрасная Ульрика, и я тоже златокудрая. Теперь у меня одна коса, потому что мое сердце отдано навеки, но я никогда не скажу кому.

Сказку про Ульрику Арно знал, и она ему совершенно не нравилась. Во всяком случае, бежать с возлюбленной от враждующих родителей и бросаться в бурные волны, чтобы очнуться лебедем, виконт Сэ не стремился.

– Ваше высочество, – твердо сказал он, – вам больше идут две косы.

– Да? – в голоске принцессы послышалось сомнение. – Фу! Я же нарочно сладкое не доела, чтоб она не приперлась…

– Ой-й-й! – Женщина в накинутой поверх платья пестрой шали, нелепо подскакивая, бежала по снегу, – Ой… Не троньте!.. Этот… укусит…

– Уходи! – король разжал объятия и вскочил, но лишь для того, чтобы топнуть ногой. – Возвращайся и не пытайся оказать на меня… последствия! Мы недовольны.

– Тихо! – Теперь она еще и руками махала. Та самая, что испугалась жука, где он, кстати? – Шарло, Кати, тихо… Только тихо… Стойте на месте… Иначе… укусит…

– Гав! – недоумение Котик выразил как мог вежливо, но нянька лишь сильней завопила. Ну, конечно, если жук напугал, то волкодав и подавно.

– Не волнуйтесь… – Кляча твоя несусветная, как же эту бедолагу зовут?! – Не волнуйтесь! Готти никого не обидит.

– Он же… – запыхавшаяся женщина с явным страхом уставилась на пса. – Он же… больше волка!

– Ну еще бы… – Про то, что Котик передавит полдюжины волков и дюжину дураков, лучше не говорить. – Понимаете, в степи часто бывают бураны, а эти собаки… находят и откапывают пропавших. Они должны быть большими.

– Он… Он точно не укусит?

– Да нет же! Он спасатель, а люди, когда их вытаскивают из снега, соображают плохо, могут начать отбиваться. Для спасения годятся только добрые собаки, там всех щенков проверяют…

– Как? – заинтересовался вновь обнимавший волкодава Карл. – Как их проверяют?

– На злость, – выручил Валентин. – Точно так же в Торке проверяют сторожевых собак, но там оставляют злых, а в Варасте – добрых.

– И так больше тысячи лет, – не выдержал Савиньяк. – Об этом можно прочесть у Павсания Варастийского. Сударыня, вы могли слышать об этой книге.

– Не слышала про такого, – честно призналась нянька, разглядывая пса. – Он правда не тронет?

– А вы его погладьте. Готти, это…

– Теодора, – подсказала Октавия.

– Теодора своя, – с нажимом закончил Арно. – Готти, подойди. Ваше величество, позвольте.

Король насупился, но волкодава выпустил; освобожденный от царственных объятий Готти вильнул своим обрубком и сделал крохотный шажок в сторону Теодоры. Женщина с сомнением посмотрела на предполагаемого людоеда, однако не завизжала. Всё сулило благополучный исход, но дворик у галереи в это утро был едва ли не самым оживленным местом Старой Придды.

– Доброе утро, герцогиня, – Валентин безупречно поклонился безупречной же даме в черном с серебром плаще и шапочке из седоземельских мехов. – Прошу извинить наш с виконтом вид, мы не рассчитывали встретить здесь его величество, ее высочество и вас.

– Разумеется, не рассчитывали, – согласилась бывшая маркграфиня. – Карл, Октавия, ваше поведение мы обсудим в другом месте. Немедленно возвращайтесь в тепло. Теодорина, проследите, чтобы его величество немедленно переобулся.

– Да, ваша светлость!

– Ступайте.

Король исподлобья зыркнул на взрослую кузину, но буянить и упираться не стал. Октавия хмуро перебросила косу на грудь и взяла брата за руку.

– Мы увидимся, – пообещала она Арно, – скоро…

– Да, ваше высочество. – Вежливость требовала проводить столь высоких гостей, и Арно проводил. За поворотом виднелась слегка приоткрытая дверца, которой, надо думать, августейшие проказники и воспользовались. На пороге Октавия обернулась и послала Арно воздушный поцелуй. Виконт в ответ поклонился.

– Вы вызываете вполне объяснимое восхищение, – улыбнулась замыкавшая шествие герцогиня, – но если вы задержитесь, в Старой Придде войдут в обычай дамские дуэли.

– Вряд ли, – не согласился начинающий ощутимо мерзнуть Арно. – Из-за моих братьев ничего особенного не происходит… По крайней мере, из-за Эмиля.

– Вы себя недооцениваете, – сестра Гизеллы небрежно поправила плащ. – Что ж, желаю удачи в столь важном для мужчин деле.

– Как старший по званию, благодарю вас за себя и своего друга, – подоспевший Придд словно точку поставил, и Урфрида Ноймаринен канула в ту же дверцу, что и его величество. – Надеюсь, больше нам никто не помешает.

– Наверное… Валентин, мне что-то расхотелось упражняться, может, проедемся?

– Исключено, – Придд погладил присоединившегося к обществу Готти. – За нами наверняка следят из окон, значит, мы должны осуществить свои намерения, хотя вновь здесь появляться с нашей стороны будет опрометчиво. Что ты имел в виду, когда упомянул маршала Лэкдеми?

– А я его упоминал?

– Ты сказал, что из-за него не происходит ничего особенного.

– Просто я чуть не брякнул про Гизеллу, – объяснил Арно, – в последний момент себя за язык схватил. Коряво вышло, согласен.

– Боюсь, госпожа Урфрида сочла твое замечание отнюдь не корявым. Мне в самые ближайшие дни придется съездить в Васспард, накопилось слишком много дел. Не хочешь со мной?

– А что, поехали… Нет, не выйдет, не хочу мать оставлять.

– Ты чего-то опасаешься?

– С чего ты взял?

– Обычно близких не хотят оставлять из страха.

– В самом деле. Нет, я не боюсь, да и с чего бы, просто… вот не захотелось, и все тут! Так мы деремся?

– Прости, пожалуйста, конечно, деремся. Ты помнишь, что делал Алва, когда на него наседал Ульрих-Бертольд?

– Как же, забудешь такое! Рокэ с братцами в Сэ меня еще и не так гоняли.

3

Что ему предстоит, Шарли понял при первой же встрече, но барон слишком долго не воевал. От матери Ли слышал, что молоденький Густав пал жертвой чар графини Ариго. Обычно офицеры, безответно влюбившись, рвутся совершать подвиги, чтобы «она» поняла, еще пожалела или хотя бы ахнула, но на Шарли любовь подействовала, мягко говоря, странно: он подал в отставку и засел в имении. Раз десять в год отшельнику удавалось встретить свою богиню, остальное время барон тратил на псарню и сады; он так и не женился, хотя любовницы из простых у него случались. Каролина к обожателю относилась с полным равнодушием, потом она умерла, а Шарли по-прежнему изображал из себя филина в дупле, правда, филина хлебосольного. Гости у барона не переводились, заезжала и родня, пока напрочь не разругалась после мятежа Эгмонта, который на юге называли восстанием Эпинэ.

Себастьен с отцом остались верны Олларам, сам барон фыркал в обе стороны, а сестрин муж не утонул в Ренквахе только потому, что накануне выступления сломал ногу в собственной конюшне – какой-то особо ретивый судейский потом пытался доказать, что преднамеренно. Этот бред Лионель наблюдал уже самолично, потому и сообразил, о чем речь.

– Чушью все эти мятежи были, вот что я вам скажу, – скачущая исповедь не мешала Шарли уплетать рагу. – Ладно, дело прошлое. То, что моим мальчикам придется красоваться издали и всей толпой, я понял.

– На подходах к Кольцу много рощиц и холмов, так что красоваться придется то тут, то там. Лошадкам придется побегать.

– Значит, побегают, дороги утоптаны, небо ясное… Валмон говорил, Штанцлер, жаба такая, ее величеству другом не был?

– Не был, – невозмутимо подтвердил Савиньяк. Разговор мог бы стать интересным, если б похождения уже мертвого, к счастью, интригана не отвлекали от заячьих гонок. Сегодня Ли просто не мог позволить себе всерьез думать о чем-нибудь, кроме творящегося на пространстве между Кольцом, Дарвилем и Вержеттой. – Шадди будете? О, Раймон, приветствую!

– Мы еще не воюем? – вопросил обремененный котом дукс. – Тогда что мы делаем?

– Завтракаем, – откровенничать при Салигане Шарли явно не собирался. Маркиз трепанул своего зверя по загривку и стряхнул с руки шерсть.

– Линяет, – объяснил он. – Слушайте, гражданин, да не бычьтесь вы! Я понимаю, дома при вас собачки, а у меня котеночек, но сейчас-то вы один, не считая людишек.

– И вас! – фыркнул барон. – Кота-то вы сюда зачем притащили?

– А что мне оставалось? Я еще могу безобразничать в чужом доме, но допустить, чтобы под видом кормления Раймона там шуровали дуксы? К тому же меня могут пристукнуть, а Раймон если не всплакнет над моей могилкой, то хотя бы в ней покопается.

– Маркиз!

– Если вы продолжите меня оскорблять, – приосанился дукс, – мне придется обозвать вас бароном. О, фульгатик, люблю фульгатиков, они у тебя милые.

– Монсеньор, – при виде кота Мишель расплылся в улыбке, но все же доложил: – Рединг тут.

– Хорошо, иду!

– Сам? – удивился дукс. – Ты же можешь выгнать нас!

– Предпочитаю простые решения, – сообщил Лионель и вышел в коридорчик, которому выпала честь на пару дней стать адъютантской.

Новости Рединг привез хорошие – полк Дарави действительно взбунтовался и ушел в холодную ночь прежде, чем его успели окружить. Преследовать мятежных ойленфуртцев никто не решился; заячий полковник с подручными сбежали, оставшиеся офицеры прислали сказать, что ждут распоряжений, но главным было не это, а то, что Заль еще затемно двинулся прямо к Кольцу.

– Стоявший на столичном тракте гарнизон отошел?

– Начал отход, как стало известно про Заля.

– Тогда займетесь ойленфуртцами. Лишние глаза мне здесь не нужны, могут и про «вороных» сообразить, и про настоящую численность, да и о «зелени» забывать нельзя. Отправьте их в сторону Вержетты, пусть пока неподалеку от Вальдеса побудут, там точно не помешают. Адмирала только предупредите, чтобы не сильно удивлялся.

– Да, господин маршал.

– Выпейте шадди и поднимайте всех своих. Ваше дело провожать, но по возможности скрытно. Одиночек и дезертиров выбивать без расспросов, о крупных отрядах, если такие будут, докладывать немедленно. Мишель, пусть седлают.

Вот и конец неопределенности. Заль купился, но эта тварь, при всей своей гнусности, отнюдь не глупа, а «зелень» добавила ей храбрости, так что денек может выдаться веселым.

– Ну, – бодро спросил вернувшегося маршала Салиган, – попался зайчик?

– Попался, но дозавтракать мы всяко успеваем, вот за обед не поручусь. Раймон, ты в чистеньком, так что будешь при мне. Барон, вы пока тоже.

4

– Из тебя получился просто отличный Катершванц, – Арно со смехом опустил шпагу и понял, что вымок как дюжина выдр.

– Не сказал бы, – Валентин устало оперся на алебарду. – Совершенно очевидно, что ты не превосходишь Алву, однако с легкостью уклоняешься от меня, следовательно, до Ульриха-Бертольда мне далеко. Нужно работать дальше.

– И токта ис нас фыйтут фоители, – подхватил Савиньяк. – Слушай, давай Рокэ с Катершванцем больше не догонять, по крайней мере сегодня.

– Я тоже устал, – Придд оглядел истоптанный снег. – Не хотел тебя отвлекать, но за нами уже довольно давно наблюдают дамы. Не оборачивайся, я тебя развернул к ним спиной.

– Мог бы и предупредить! – Арно поежился, скорее всего, от холода, но страстные взгляды наверняка добавили мурашек. – Кто хоть там?

– Графиня Тристрам в качестве дуэньи, и с ней четыре девицы, но я уверен только в Иоланте, она опять в розовом, и в Гизелле.

– Вот ведь кляча твоя несусветная! Валентин, а может, мы на Мэлхен с Селиной раньше женимся?

– Не лучшая мысль, – Придд нашел-таки нетронутый снег и обтер им лицо. – Это мы должны выручать женщин, а не наоборот, к тому же меня пока спасать не требуется. Между прочим, одна из девиц завладела твоей шляпой.

– Лучше бы я ее съел. – Под руку сунулся тихо просидевший всю тренировку волкодав, и виконт послушно почесал могучий загривок. – Холодно…

– Да, пора одеваться. Будет лучше, если ты вернешь Готти хозяину и заодно разъяснишь ему варастийский принцип отбора собак, а я развлеку дам. Встретимся у графини Савиньяк.

– Ну, если ты не боишься…

– Боюсь, – твердо сказал Валентин, – но превозмогаю страх.

– Тогда, – Арно как мог широко осенил себя знаком, – я оборачиваюсь.

Солнце успело подняться над башнями, и на фоне начинающих серебриться поверху стен дамы выглядели яркой птичьей стайкой. Одна в самом деле держала шляпу, алое фамильное перо казалось высунутым языком.

– Она еще и дразнится! – возмутился Савиньяк, приглаживая шевелюру. – Что ж, да поможет нам кто-нибудь… Доброе утро, сударыни! Какая упоительная неожиданность.

– Ее высочество в восхищении от вашей собаки, – объявила державшая шляпу хорошенькая шатенка. – Нам тоже захотелось ее увидеть, она в самом деле воплощенная доброта?

– Если ее не станут таскать за хвост. – Арно протянул руку и получил шляпу и быстрое пожатие. – Благодарю вас. Готти принадлежит виконту Валме, которому я и должен его вернуть.

– За хвост? – звонко рассмеялась шатенка. – Но его же нет!

– Прямо сейчас? – выпятила губку девица в желтом, тоже недурненькая. – А мы так ждали!

– Айрис, Мария, – голос дуэньи был строг, но только голос, – что о вас подумают молодые люди? Я начинаю жалеть, что поддалась на ваши уговоры. Господа, вы не представляете, какие непоседы эти прелестные крошки! Мне казалось, моя Мария капризница, но рядом с подругами она воплощенная тишина.

– Интерес к необычным животным вполне естественен, – успокоил встревоженную мать Валентин, – а Готти необычен.

– И очень привязан к хозяину. – Хранительница шляпы – Айрис, желтая – Мария, с Гизеллой и Иолантой все ясно, но лучше не задерживаться. – Так что, с вашего разрешения, я вас все-таки покину.

– А если мы не разрешим? – засмеялась воплощенная тишина. – Вот возьмем и не разрешим? Гизелла, Иоланта, да не молчите же! Давайте его не отпустим. Виконт, я вас не отпускаю.

– Как странно… – Гизелла улыбнулась Валентину, – Мария, если человек хочет уйти, он уходит.

– А я все равно запрещаю, – Мария топнула ножкой, показался носок изящного башмачка, тоже желтенький.

– Запрещать Савиньяку? – Иоланта расправила, а верней, дернула капюшон. – Я не вижу здесь ни короля, ни Алвы, а другие для этого не годятся. Почему вы не смотрите на удивительную собаку, ведь ее сейчас уведут? Вам больше не интересно?

– Иоланта, – дуэнья укоризненно вздохнула, – иногда вы становитесь невыносимы.

– Иногда? Я стала невыносимой, когда мой дедушка перестал быть кансилльером.

– Есть невыносимость и невыносимость, – впервые подала голос Гизелла. – Но я в самом деле хочу погладить собаку и вернуться в тепло. Мне слегка нездоровится.

– Тогда, герцогиня, зачем вы вообще пошли?

– Виконтесса, я не захотела доставлять неудобства графине Тристрам и подругам, но вот зачем это сделали Вы?

– Не надо спорить, – попросила Айрис. – Можно встретиться позднее. Виконт отведет собаку и вернется к нам. Или еще лучше!.. Давайте все вместе отправимся на конную прогулку, сегодня такая хорошая погода.

– Мне понятно ваше желание, – с сомнением протянула дуэнья, – но лучше немного подождать. Сейчас не у всех есть лошади и туалеты для верховой езды. У милой Иоланты, насколько мне известно, нет.

– Главное, – фыркнула Иоланта, – их нет у милой Марии.

– Мы не думали задерживаться в Старой Придде, – тут же объяснила графиня Тристрам. – Решение ее высочества стало для всех дивным сюрпризом. Разумеется, со временем мы обзаведемся всем, что нужно принятой ко двору юной девице.

– Но те, кто готов, могут поехать, мы же вчера выезжали!

– Вчера была не просто прогулка, нужно было встретить его высокопреосвященство!

– А сегодня можно его проводить.

– Его высокопреосвященство уезжает? – вежливо удивился Валентин. – Так быстро?

– О, – Гизелла сделала шажок к немедленно поклонившемуся Придду, – у него дела в Олларианской академии, возможно, там будет и его резиденция. Это с учетом некоторых… обстоятельств весьма разумно.

– И это к лучшему, – весело одобрила Мария. – Церковь – это так скучно!

– Но не прогулка! – Айрис опустилась на корточки перед Готти. – Какой красавчик… Виконт, так мы едем?

– К сожалению, нет, – объявила дуэнья. – Гизелла нездорова, оставить ее с нашей стороны было бы дурно.

– Отчего же? – вздернула голову Иоланта. – С больной герцогиней останемся мы, то есть те, у кого нет верховых лошадей. Таких, как баронесса Хейл, у нас лишь трое, их отсутствия не заметят.

– Не важно, – тут же нашлась графиня, – вы в любом случае не можете ехать без сопровождения замужней дамы, а я по понятным причинам не еду.

– Я попрошу маркизу Ноймар, – хранительница шляпы отступать не собиралась, она вообще была молодец.

– Вы так любите лошадей? – Арно ухватил начинавшего скучать Готти за ошейник. – Позвольте вам помочь.

– Спасибо, – Айрис оперлась о предложенную руку и легко вскочила. – В моей семье слишком много кавалеристов, чтобы я выросла другой. И я заинтригована рассказами о вашем мориске.

– Кан спасал меня дважды, – Арно слегка отступил, пропуская девушку вперед, но баронесса присоединяться к подругам не торопилась.

– Я хочу его увидеть! Он больше любит яблоки или сахар?

– Это тайна, сударыня.

– Как странно… – Гизелла улыбнулась Валентину, – Айрис, в роду Савиньяков множество страшных тайн, вам лучше их не знать, но я передумала кутаться и прятаться. Я пока еще северянка, а нас лечит свежий воздух. Графиня, мы едем провожать его высокопреосвященство, а вы с Марией можете сесть в карету, в Приддену она проедет.

– В таком случае я могу лишь согласиться, – немедленно сдалась дуэнья. – Молодые люди, мы на вас рассчитываем.

– Я в вашем распоряжении, – подтвердил Арно, мучительно вспоминая, как Валме заставлял своего пса в нужное время залаять, – но только с разрешения своего командира. Господин бригадир?

– Мы будем счастливы сопровождать его высокопреосвященство, – подхватил мяч Валентин, – но лишь по его приглашению. Навязывать свое общество кардиналу Талига, следующему в Олларианскую академию, с нашей стороны было бы самонадеянно и, возможно, даже кощунственно.

– Я об этом не подумал, – как мог покаянно воскликнул Арно и от избытка чувств прищелкнул пальцами. В ответ раздался громоподобный лай, одна из тайн Валме была разгадана, и, как водится, совершенно случайно.

Глава 5

Талиг. Старая Придда

Западная Придда

1 год К.В. 11-й день Зимних Ветров

1

– Странно, – Арлетта тронула новенький футляр с пластающимися в неистовом беге гончими, – граф писал мне совсем недавно. Что-то случилось?

Оказалось, нет. Бертрам всего-навсего переправлял наследнику послание пока еще не объявленной невесты и не мог не прислать «своей невозможной Арлетте» пару сундуков мелочей, облегчающих суровую северную жизнь. Было и письмо, как всегда, умное и деловое, но в каждой строчке его сквозила радость. Заново научившийся ходить Проэмперадор носился по провинции, гонял балбесов, выискивал чахнущих в глуши умниц и копался в чужих тайнах, даже самых незначительных.

«Мне удалось, – хвастался напоследок Бертрам, – отыскать перчаточника Форе, имевшего сомнительное счастье числиться родичем столь омерзительного субъекта, как ментор Шабли. Этот человек покинул столицу вместе с Вашим приемышем и собирался осесть в Старой Эпинэ, однако его изделия оказались для этого слишком хороши, и я забрал мастера в Валмон. Перчатку Сузы-Музы в самом деле изготовил Форе, но куда занятней, что нашелся приемный отец нашего бесноватого умника. Тайны из происхождения приемыша этот добрый человек делать не стал, признавшись, что взял в дом сына своего старшего брата, согрешившего со служанкой собственной супруги. Когда подобное случается с королями и принцами, люди умиляются, а поэты пишут трагедии, но кому интересен грех трактирщика или виноторговца? Только Вам, но Вы – исключение во всем. За сим прощаюсь и настоятельно напоминаю о том, что Ваших писем ждет не только исцеленный греховодник, но и Проэмперадор Юга, которому важно всё, что происходит на севере…»

Упрек был заслужен. Письма Арлетта писала быстро и почти без помарок, но складывались в голове они подолгу, бывало, что и неделями. Графиня занималась обычными делами, принимала гостей, отдавала визиты, глядела сквозь окно в очередную ночь и при этом словно бы говорила с мужем, братцем, Бертрамом, а потом с Жермоном и сыновьями.

Как же неторопливо они, в сущности, жили прежде, даже воюя, даже умирая. Неторопливо и на ощупь… Излом словно крышу сорвал, и ворвавшийся в темный дом свет позволил разглядеть все портреты, всех кошек, всех мышей и змей… Сейчас буря затихает, хозяева латают дыры, в продутых четырьмя ветрами комнатах пока еще чисто, но снизу уже скребутся и грызут. Особенно если кошки ушли и не возвращаются, а как вернешься, когда в Олларии дуксия и скверна? И в Эйнрехте скверна, и в Агарии, а в Паоне в придачу к ней еще и зегинские мориски… Кто бы мог подумать, что о Дивине с его коллегиями захочется чуть ли не всплакнуть. Как и о Готфриде, агарисском конклаве, собственных, понятных до перьев на шляпе гадинах, хотя без Штанцлера с Гамбрином в Талиге определенно станет лучше. Вот бы еще гадкие яйца перебить прежде, чем из них полезут змееныши с кукушатами. Перебить, а не высиживать!

Соблазн немедленно написать о курице, собравшейся с помощью высиженной дряни стать птичьей королевой, был велик, но Бертраму требовались не сказочки, а новости. Впрочем, с письмом тоже не вышло: явился Придд.

– Если вы потеряли моего сына, – предупредила графиня, – то я тем более.

– Арно повел собаку к виконту Валме, – спокойно объяснил Спрут, – после чего собирается промять Кана. Не исключаю, что в обществе маркизы Ноймар и младшей баронессы Хейл.

– Значит ли это, что Соберано захромал?

– Никоим образом, сударыня. Просто я счел своим долгом нанести вам визит.

– Что-то случилось?

– Насколько мне известно, нет, но регент предоставил мне двухмесячный отпуск для устройства семейных дел. Я думаю выехать через два дня и буду рад принять в Васспарде вас и моего друга Арно.

– Неожиданно. – В самом деле неожиданно, хотя с Росио станется подыскать замену цветущим гранатам. – Вы не разовьете свою мысль? У вас настолько своеобразная репутация, что я просто обязана найти в вашем приглашении скрытый смысл, пока его не нашли другие.

– Сударыня, – Придд внезапно улыбнулся, – герцогиня Ноймаринен, вне всякого сомнения, объяснит ваш отъезд наилучшим для всех образом.

– О да, – не улыбнуться в ответ было бы просто глупо, – свидетельница моей юности весьма… наблюдательна.

– Моя мать считала, что у герцогини хорошая память и бурное, хоть и ординарное воображение. Третьего дня я был удостоен приватной беседы и склонен с этим согласиться.

– Ее величество Алиса любила разговоры наедине. Признаться, у меня мелькала мысль просить вас взять отпуск для завершения домашних дел и пригласить в Васспард друга, но материнское присутствие молодых людей, как правило, сковывает. Вы уверены, что столь вежливая мысль не принадлежит регенту?

– Уверен, поскольку эта мысль пришла мне в голову прежде, чем я переговорил с герцогом Алва. Он в самом деле к вам очень привязан.

– Я знаю, но любой жизни требуется смысл, в Старой Придде он у меня имеется. Простите, запамятовала, были ли в арсенале графа Медузы натянутые бечевки?

– На моей памяти – нет. Вы полагаете это упущением?

– Не берусь судить. Арно поделился со мной вашим рассуждением о лестнице, по которой после победы спускаются герои и поднимаются озабоченные исключительно своими делишками мерзавцы. Надо ли вам объяснять, что нижняя ступенька сейчас находится здесь, а верхняя… Вы слишком дружны с моим сыном, чтобы я называла при вас Рокэ регентом…

– Благодарю.

– Пустое. Рокэ здесь и сейчас почему-то нужна тишина. Не берусь обсуждать причину, но до его возвращения – именно до возвращения! – лучше не вмешиваться в происходящее, хотя бечевкой и маслом запастись не помешает. Возможно, кардинал скажет нам больше.

– Вы хорошо знаете его высокопреосвященство?

– Я знаю о нем. Полагаю, Бонифаций не обманет ничьих ожиданий. Вот что меня в самом деле удивит, так это здравые мысли о его женитьбе на урожденной Мекчеи, о которой следует спрашивать у вас.

– Герцогиня Ноймаринен меня уже спрашивала. – Ябедничал Придд просто изумительно – ничего лишнего! – Я сумел вспомнить лишь то, что ее высочество выглядела удрученной и что ее влияние на внука, как это ни прискорбно, было незначительным. Герцогиня не могла скрыть своего сочувствия, она не верит слухам о привязанности Матильды Алатской к витязю, сопровождавшему свою госпожу.

– Гицу, – поправила Арлетта. – Алаты говорят именно так. Меня бы на месте герцогини в большей степени занимала дружба принцессы с кардиналом Левием, впрочем, я пристрастна, а Георгия не имела… счастья знать этого человека.

– Мне жаль, что я не успел узнать его ближе, – признался Валентин. – Мы разговаривали трижды. Его высокопреосвященство пытался подвести меня к чему-то важному, но я оказался слишком непонятлив.

– Скорее вам, как и прочим… собеседникам Левия, не хватило времени: Шар Судеб оказался быстрей и тяжелей, чем думалось. Так как вы находите герцогиню Ноймаринен?

– Мне не всегда удавалось ее понимать. Должен признаться, что я начинаю верить в существование женской логики.

– В ряде случаев, – уточнила Арлетта, – она в самом деле существует. Герцогиня озабочена чувствами своей младшей дочери?

– Она не сомневается в благоразумии Арно. Я тоже. Вы согласны посетить Васспард?

– Немного погодя. – Юридический фортель, который велено выкинуть мэтру Инголсу – задел на будущее. На будущее! Бертрам пишет завещания с юности, и ничего, жив и будет жив еще долго, так что хватит трястись… «Долгое отсутствие» – это что-то простое и милое. Вроде прогулки с Вальдесом за Бирюзовые земли.

Росио не железный и не каменный, ему после всего захочется отдохнуть, а значит – сбежать. Когда регент придет в себя, удрать сможет уже Ли, и почему бы ей не присоединиться к сыну? Она так ни разу и не видела Сакаци, хотя сколько раз собиралась. Решено, мальчишки всех побеждают, Рокэ отдыхает первым, потом доходит черед и до них с Ли…

– Сударыня, я могу вам чем-то помочь?

– Какой неожиданный вопрос. Еще немного, и я поверю в существование мужской логики.

– Мне показалось, вы забыли о моем существовании. Со мной, и не только со мной, подобное тоже происходит. Настоящее словно бы истончается, зато мы начинаем сквозь него что-то или кого-то вспоминать. Довольно неприятное чувство, к счастью, оно отнюдь не является пресловутым «чувством беды».

2

У подножия придорожного то ли холма, то ли кургана топталось не меньше эскадрона разномастной кавалерии, а вершину украшали талигойский маршал при полном параде, свободный дукс инкогнито, зато с сумкой, и трое взволнованных полковников. Коломан крутил в предвкушении драки усы, а Лагаши молодым застоявшимся жеребцом косился на Шарли, с минуты на минуту уходящего в бой. Барон же, в свою очередь, то и дело хватался за зрительную трубу, вглядываясь в проступившую из серенькой сырой мглы окраину Дарвиля, где еще вчера стоял Заль.

– Утро у тебя какое-то неуютное, – Салиган с осуждением уставился в низкое серое небо, – ветер, и тот мокрый.

– Видимо, – предположил Ли, – природа пытается испортить господам военным и их гостю настроение.

– Не очень-то у нее выходит! Сейчас главное – заяц, а он скачет, как надо.

Заль в самом деле оказался молодцом: оставил «против Эмиля Савиньяка» не слишком большой заслон, а сам еще затемно выступил на восток, к Кольцу. Что ж, счастливого пути и бурной радости в конце.

– Уже достаточно светло, – Шарли в очередной раз опустил трубу. – На мой взгляд, пора.

– На мой – тоже. – Напоминать, что после без малого сорока лет отставки в первые ряды не лезут, Савиньяк нужным не счел.

– Берегите себя, – шмыгнул носом Салиган. – Помните, у вас собаки. На кого вы хоть их оставили?

– На Дейгарта, домоправителя… Маршал, каков будет приказ?

– Вы его уже получили.

– За завтраком, – уточнил дукс-маркиз. – Мы с Раймоном свидетели. Вас на прощание поцеловать?

– Чего?.. – Шарли выпучил глаза и внезапно расхохотался. – Да ну вас к кошкам! Я могу начинать?

– Да.

– Удачи, полковник, – Лагаши с намеком посмотрел на Лионеля, тот не понял. Барон наклонил голову и не медленно, но и не быстро спустился к лошадям. С кургана перекрестье трех дорог и удаляющиеся от него всадники выглядели картинно, хоть сейчас в сказку, не хватало разве что обелиска и заката с соответствующей тварью.

– Пока нас, в смысле дуксию, не погнали, надо наставить побольше обелисков, – Салиган погладил больше не таящую загадок сумку, но та не ответила: наевшийся кот бессовестно дрых.

– Обелиски? – не понял замечтавшийся о драке Коломан. – Зачем?

– Для закатных тварей, надо же им обо что-то чесаться, ну и для истории. Кроме того, дуксия должна хотя бы часть краденого пустить на что-то вечное! Проэмперадор, ты меня слышишь?

– Слышу, свободный данарий!

– Вы ведь не приметесь валить обелиски, которые мы понатыкаем? Изваяний я не допущу, это долго, мы столько не просидим.

– Если не допустишь, ничего с твоими обелисками не станется.

– Тогда, как вернусь, подкину Краклу мыслишку. Он деньги на похорошение лучше всех требует, а дуксы согласятся, дельце наваристое… Ты что, совсем не волнуешься?

– Нет, просто хочу, чтобы с Дарвилем прошло побыстрее и без ненужных осложнений.

Теперь осталось лишь стоять и смотреть, как с северо-запада к городу подступает кавалерия. Шарли не торопился, вынуждая «зайцев» гадать, то ли командир «вороных» поджидает отставшую пехоту, то ли опасается засады, только ее не будет, зачем? Возвращаться Заль не собирается, а за Кольцом его не тронут. Нет, с городом трудностей ждать не приходится, они начнутся потом, и главным будет угадать со скоростью преследования.

Сильно отстанешь, дашь «зайцам» перевести дух, и Заль, чего доброго, засомневается, так ли велика опасность. Если поганец не получит подтверждения подхода сильной армии, может выйти по-всякому; задержится, чего доброго, а потом и вовсе решит, что переговоры с дуксией вести лучше «у себя». Раймон его, конечно, уболтает, но «зелень» всё это время будет расползаться. Слишком приблизишься – а ну как Заль от отчаянья развернет армию для боя, ожидая, что вот-вот на него навалится злобный Савиньяк. Не дождется и опять же засомневается. Нет, заяц-то он, конечно, заяц, пусть и шляпный, но в соблазн остановиться и подумать его лучше не вводить, пусть более-менее безопасно и при этом шустро скачет, куда назначено. Значит, заслон в городке надо раздавить побыстрее, а вот потом не слишком наседать.

– О, подходят!

– Они подходят, – старший витязь смотрит с намеком, – а у нас сабли мерзнут.

– Да, – подхватывает тоскующий младший. – Везет же некоторым!

– Везение, – назидательно объясняет свободный дукс, – явление спорное. Возьмите хотя бы ветер, нам он мешает слышать, а «зайцам» – стрелять.

Ветер дует в сторону города, и звук выстрелов в самом деле не доносится, зато клубы порохового дыма накрывают окраину. В трубу хорошо видно, как передовой эскадрон «вороных» разворачивается по обеим сторонам дороги широкой цепью. Потом подтягиваются и остальные, труба играет атаку – самого зова не расслышать, но попробуй не вообразить памятный с юности сигнал – и черная гривастая туча, набирая ход, устремляется к Дарвилю. Удержать и даже просто замедлить атаку кирасир заслону не удается, и «вороные» врываются в дымные улочки. Есть, начало увлекательного действа «гоним зайца за Кольцо» прошло успешно!

3

На сей раз графиня Креденьи позволила себе аж три чашечки шадди. Еще бы, ведь она уезжала.

– Я буду уж-жасно скучать, – заверяла она между глоточками, – уж-жасно, но мой супруг хочет, чтобы я приняла пригла-ашение.

– Вы поступаете совершенно правильно, – заверила Арлетта, любуясь платьицем, в котором Селина была бы неотразима. – Маркиз Фарнэби – надежный человек, он не только не предал Фердинанда, но и говорил ему правду.

– А я уж-жасно, – не преминула подхватить гостья, – уж-жасно правдива.

– О да, – от души согласилась Арлетта, припоминая выдержанные Аглаей бои. – Я рада, что граф Креденьи и маркиз Фарнэби стали союзниками. Маркус мой давнишний друг, и ему в последнее время пришлось трудно.

– Гогенлоэ на редкость гнусная семейка! Регент указал этой швали их место, но он так быстро уехал, мы даже не попроща-ались…

– У герцога Алва были дела. Давайте я закажу еще шадди.

– Не-ет, – прелестница качнула кучерявой головкой, – мне пора, ведь до Фа-арны так до-олго ехать.

– Вы будете там через три дня, Фарнэби всегда держали отличных рысаков. Не сомневаюсь, вы проведете время отлично, маркиза – чудесная женщина, к тому же она вам обязана.

– Я ей ниче-ем не помога-ала, – подтвердила делом свою правдивость Аглая, – но она-а мне понра-авилась.

– Фарнэби, как вы понимаете, в сложном положении, – принялась объяснять Арлетта. – Регент им верит, но вокруг назначения геренция слишком много слухов, причем дамские гостиные пока на стороне Гогенлоэ. Увы, супруга Маркуса исключительно ранима, в Старой Придде ей приходилось очень тяжело, но отъезд в имение недоброжелатели восприняли бы как бегство. Ваше согласие моих друзей просто спасло.

– Я об этом не поду-умала, – выщипанные бровки сошлись в ниточку. – Но, дорога-ая… Почему бы вам не поеха-ать с на-ами? Мы подожде-ем, пока вы собере-етесь.

– Увы, – Арлетта подняла чашечку, пряча лезущую на лицо ухмылку. – Я не хочу оставлять младшего сына. Надеюсь, вы понимаете…

Графиня Креденьи понимала! Мало того, она понимала заметно больше самой Арлетты. Прекрасная тесёмочница, обитая на улице Хромого Цыпленка, перессорилась с бывшими ей ровней соседями. Выйдя, наконец, замуж за графа, она сцепилась с новой родней и не принявшей выскочку знатью. Здравого смысла, однако, Аглае было не занимать, и этот здравый смысл заставил ее прикармливать дворцовую челядь, благо горничные и истопники говорили с новоявленной графиней на одном языке. Знатные дуры не слишком обращают внимание на тех, кто подкалывает им юбки и подает сласти, и продолжают при них болтать. Порой это кончается плохо, на сей раз было просто смешно. Пока.

– Это же неприли-ично, – пела гостья, шевеля орешки. – Но они таки-и-е навя-а-зчивые.

До визита Аглаи графиня Савиньяк полагала, что ее младший слопал три сердечка, оказалось – вдвое больше; впрочем, девицы склонны называть любовью охоту за миражом, особенно если подруги во главе с августейшей особой бегут в ту же сторону. Морис Эпинэ был хорош, кто спорит, но всеобщей мечтой его сделали принцессы Оллар.

– Увы, – согласилась Арлетта, понимая, что ей предстоит парад маменек. – Но теперь вы видите, что я не могу ехать?

– Еще бы! У некоторых ни стыда ни совести… Но нам будет вас та-ак не хватать!

Зато дражайшая Геора пригорюнится; она и так изошла на намеки, скоро дойдет до откровений. Бедный Арно, мало ему влюбленных дев, из него еще и повод для материнского отъезда лепят. Герцогине Ноймаринен в бою за супругу кардинала соперницы не нужны, но не может же графиня Савиньяк отправиться туда, где гостит «эта кошмарная» Аглая?

– …сами хороши! Еще к другим цепляются, из ума выжили, а туда же!

– Простите, кто выжил из ума?

– Фукианиха! Вчера получила по заслугам от собственного сынка, Создатель-то справедлив, каждому воздаст!

– Старая маркиза Фукиано поссорилась с сыном?

– Вы что, не слышали еще? Эта… наглая особа ворвалась к герцогу, когда он сидел с кардиналом, и устроила скандал. Кардинал уезжает в эту… церковную Академию, и правильно! Пусть некоторые решают: или его высокопреосвященство, или старая ведьма!

– Ужа-асно! – не выдержала Арлетта, о самом скандале узнавшая от бесценного буфетчика еще за завтраком, но последствия оказались куда любопытней.

Старуха Фукиано, несомненно, явила себя во всей красе, однако унять маменьку выбранный Рокэ кардинал был явно способен. А он предпочел удрать, причем туда, где светским интриганам придется труднее всего. Если Бонифаций успел встретиться с Алвой, бегство из Старой Придды означает затягивание игры до возвращения регента. Что и требовалось доказать.

– Да-арагая, мне пора-а, – Аглая расправила оборочки и поднялась. – Зимний день так недо-олог.

– Но он растет, – утешила графиня, подставляя щеки для поцелуйчиков. – Старая Придда будет вас ждать. По крайней мере в моем лице.

– Мы вернее-емся к большо-ому приему, но герцогиня Ноймаринен выбрала дурной день. В Октавианскую ночь было та-ак стра-ашно, зачем ее вспоминать? Я напи-ишу регенту, пусть поменяет.

А ведь в самом деле! Конечно, те, кто выбирал дату приема, погромов не видели, а принцессу зовут Октавия, и все равно лучше б назначили другой день.

– Вы правы! Наверное, дело в том, что герцогиня не пережила того, что пережили вы.

– Мы читали жития, – все еще голубенькие глазки закатились к потолку, – и ждали рассвета. Все было ужа-асно, но я верила, что нас спасут, ведь у меня быва-ают озарения.

– Невероятно!

– Но это та-ак. Я зна-ала, что все обойдется, и я зна-аю, что графиня Тристрам несет чушь про ваших старших.

– Графиня Тристрам говорит про моих сыновей?

– Про ти-итул. Что ваш Арно – настоящий Савиньяк, и если что-то случится с братьями, он ста-анет досто-ойным графом!

– С ними ничего не случится!

– Я так и сказа-ала, а вот с Октавианскими днями у меня дурные предчу-увствия.

Глава 6

Талиг. Западная Придда

Старая Придда

Доннервальд

1 год К.В. 11-й день Зимних Ветров

1

Сквозь Дарвиль пронеслись без задержек, дальше тоже шло как по маслу. Заяц улепетывал в нужном направлении, силы не делил, не метался. «Маршалу Эмилю» оставалось лишь издали следить за спешащими на восток колоннами, время от времени пугая и осторожно подталкивая. Все было хорошо. На редкость.

– Еще полчасика, – Лагаши погладил своего белоносого, – и можно двигаться дальше.

– А что, – немедленно откликнулся Салиган, – под этой сенью тебя уже кусают?

– Нет, я сам кусаться хочу!

– Был бы ты дуксом, знал бы, что кусаться надо в большинстве. Вдруг барон с Проэмперадором не хотят?

– Как можно такое? – не понял Коломан. – Поцеловать красотку, глотнуть тюрегвизе и рубануть врага всегда хочется.

– Еще через огонь прыгнуть, – закончил алатскую присказку Лионель и тронул Проныру коленом. Не то чтоб разболтавшиеся соратники мешали думать, просто торчать на месте, будучи в седле, Савиньяк терпеть не мог, вот и решил сделать круг возле рощицы, судя по доносящемуся из нее бодрому стуку не зря обозначенной на карте, как Дятлова.

Довольная жизнью и всадником кобыла весело рысила вдоль опушки, а Лионель прикидывал, что может и чего не может случиться. В «армии Савиньяка» беспокойства пока ничего не вызывало, а вот Вержетта Ли тревожила, хоть и не слишком сильно.

С Вальдесом после мотаний по Западной Придде и изъятия витязей остались едва ли полторы тысячи, которым лучше было бы обойтись без столкновений с крупными силами. Ротгер при всей своей лихости это прекрасно понимал и с готовностью шарахнулся в сторону от прямого пути к Кольцу, а дальше все решали кадельцы.

На первый взгляд спешащий уйти от подкравшегося Савиньяка Заль терять драгоценное время и лезть в Вержетту не должен, но шляпный заяц и сам не чужд хитростей, и советчики у него с вывертами. Запросто могут, и еще вопрос – с какими намерениями – подбросить командующему мысль стравить с Вальдесом наименее надежных. Чтоб и от изменников избавиться, и хвост прикрыть, а то как бы обнаглевший альбатрос не принялся клевать на марше.

Сам альбатрос клятвенно обещал не трогать ничего, что нельзя напрочь разметать одной быстрой атакой, а буде поблизости появится крупный отряд, немедленно бросить Вержетту и отходить на запад. Уворачиваться и, если требуется, удирать адмирал умел, конным от пеших оторваться легко, а кавалерии у Заля кот наплакал, к тому же самозваный маршал ее от себя не отпустит, ведь случись необходимость стремглав бежать, конница послужит конвоем.

То, что врагам он нужен живым, здоровым и во главе всей кадельской сволочи, Заль предполагать не мог, а посему должен был беречь свою персону с великим тщанием. Ли прикидывал и так, и эдак, но предречь при таком раскладе неудачу не удалось бы самому Вейзелю; правда, артиллерист смотрел под ноги и на горизонт, а не витал в малоприятных облаках. Савиньяк обернулся на конвой, к которому, как оказалось, пристроился Дювье, и махнул капитану рукой.

– Вы, часом, не ждете чего-нибудь скверного? – осведомился, не дожидаясь приветствий, Ли.

– Нет, Монсеньор, они уходят и уйдут, а дальше господин маркиз их возьмет в оборот, он умеет.

– Я знаю. – Заль уходит, Салиган наготове, все в порядке. В полном порядке, и хватит делать из себя покойного Курта.

Проныра по первому требованию перешла в кентер, топча лезущую сквозь неглубокий снег жухлую траву. Интересно, не посещала ли Бруно мысль выморозить своих бесноватых, как тараканов, хотя для этого нужно неоспоримое превосходство и великий интендант. Вот кадельцев, перенесись они в Гельбе, Эмиль загонять в сугробах до полного изнеможения смог бы…

На покинутой полчаса назад опушке было спокойно. Немногочисленная свита о чем-то болтала, дальше вертелся в седле Лагаши и обстоятельно подкреплялись толком так и не позавтракавшие Шарли с Коломаном. Ли поискал глазами Раймона и нашел у отринувшего собратьев кривого дерева, в кроне которого упорно долбил дятел.

– Ты полюбил музыку? – полюбопытствовал Савиньяк, пытаясь разглядеть крылатого барабанщика.

– Я?! – возмутился свободный дукс. – Где тебя носило?

– Вокруг рощи, – Лионель вгляделся в каменную физиономию. – Неужели ты тосковал?

– Безмерно!

По лицу картежника не поймешь ничего. Когда он за картами… Вырвавшийся из своей Данарии Салиган резвился как мог; он еще полчаса назад валял дурака, а теперь смотрит, как за вьехарроном с большой ставкой.

– Тебя что-то беспокоит?

– Заметил, вот спасибо!

– Не заметил, догадался. Что не так?

– Спроси что полегче… Ты уехал, я прицепился к Шарли и почти уломал его прогнать управляющего, и вдруг как кипятком обдало. Прошло сразу, но смотреть на барона мне стало тошно, я решил смотреть на дерево, но оно тоже противное. Может, это предчувствие чего-то плохого?

– С тобой первый раз такое?

– Угу.

– Точно?

– Я ж тебе про Олларию все выложил! Там я честно чуть не сдох, теперь со мной порядок, а дерево противное. И день противный, и ты тоже будешь, если ничего не сделаешь.

– Закрой глаза, может, полегчает. – «Что-то делать» военный начинает с разведки. – Лагаши!

– Да? – застоявшийся алат уже был тут как тут.

– Отправь полсотни проверить окрестности, и отдельно – вслед залевцам. Подвернется что малочисленное, вырубать подчистую.

– Я бы тоже прогулялся.

– Нет.

– Что-то серьезное? – Лицо витязя стало жестким. – В какой стороне?

– Вот твоих парней и спросим.

2

Мой дорогой виконт!

Пока я называю Вас именно так, но, если ничего не произойдет, не позднее чем через год я назову Вас иначе. В наших семьях этого слова вслух еще не произнесли, но Вы в такой же степени сын своего отца, как я – дочь своего. Ваше письмо мне сказало всё, и я думаю, будет лучше, если мы уже сейчас станем вести себя друг с другом так же, как в не столь давний день, ставший самым ужасным и самым счастливым в моей до того пустой и размеренной жизни. Тогда о моем выборе и моей просьбе знали трое, о пристрастии же герцога Алва к живым цветам знал лишь он сам. Эти обстоятельства спасли мне жизнь и подарили дружбу, которая со временем может перерасти в счастье для меня и удачу для Ургота, но сейчас мне грустно. Если у Вас была недостижимая мечта, Вы меня поймете, если нет – поверите. Я никогда не забуду превращения оскорбительной горести, с которой успела смириться, в неимоверное огненное счастье, но подобное случается, если случается, лишь раз в жизни. Мне удалось это испытать, что ж, я счастливее многих.

Мой отец несказанно доволен предложениями, доведенными до его сведения графом Рафиано, а я выразила должное восхищение алвасетскими сапфирами и особенно книгами на кэналлийском, которые вряд ли стану когда-нибудь переводить. Да, о моем намерении Вам написать папа осведомлен, но читать мое послание он не станет, полагая, что его наследница не доверит бумаге ничего недозволительного, и это так и есть. Вы достойны полного доверия, а вероятность того, что это письмо попадет в чужие руки, столь ничтожно мала, что я ей пренебрегаю. Если кто-то откроет первый футляр и останется при этом жив, он найдет всего лишь мою благодарность герцогу Алва, заверения в неизменном к нему расположении и ноты.

Маэстро Гроссфихтенбаум по моей просьбе сочинил сонату, которую я про себя называю «Прощание», однако на рукописи написано «Послание далекому другу». Поскольку празднеств нам с Вами не избежать, я хочу получить согласие на заказ музыки к нашей с Вами свадебной мистерии, а для этого нужно выбрать сюжет. Мое внимание привлекла одна не самая известная легенда, но я Вам сейчас ее не назову. Пусть мне и предстоит через два или три десятка лет стать правящей герцогиней, я не могу начинать нашу совместную жизнь с того, что навяжу Вам свое мнение; кроме того, мне хотелось бы понять степень нашей созвучности. Отчего-то мне кажется, что Вы решите эту маленькую загадку шутя, и еще мне кажется, Вам будет приятно получить привет от гостящей у нас госпожи Скварца, которая сохранила о Вас самые теплые воспоминания, пусть и была задета Вашим молчанием; впрочем, молчанием графа Лэкдеми она, как мне кажется, задета много сильнее, хоть и не сказала об этом ни единого слова.

Моя сестра, которой в самом недалеком будущем предстоит сочетаться браком с наследником юной фельпской короны, чем и был вызван визит госпожи Скварца, проявляет достойное обитающих в нашем парке белок любопытство и расспрашивает нашу гостью в том числе и о ее нареченном. Другому мои слова могли бы показаться злыми домыслами, но Вы видели меня в костюме Элкимены. Поверьте, я была бы рада ошибиться, но в улыбках госпожи Скварца я вижу собственную улыбку. Я так долго и старательно улыбалась перед зеркалом, собираясь выйти к Вам, губы меня слушались, а глаза – нет, это странное противоречие я и подметила на лице нашей гостьи, что, разумеется, повлияло на мое к ней отношение. Тревожная красавица из Фельпа внезапно стала мне ближе родных, которые не испытывали и не испытают ничего подобного, впрочем, всё это может быть плодом моей фантазии, ведь я только сейчас начинаю осознавать одиночество, в котором жила и даже бывала счастлива.

Окружавший меня с детства железный, обтянутый бархатом круг разорвали герцог Алва и Вы. Мне стало больно, мне и сейчас больно, но назад я не хочу. Мы с Вами должны быть счастливы если не любовью, то пониманием, дружбой и общими делами. Вы полюбите Ургот с его дождями и золотом, я узнаю Ваши вкусы и предпочтения и привяжусь к Вашей собаке, о которой Вы пишете с такой нежностью.

На прощание я хочу вас развлечь. Или удивить, или насмешить найденной, наконец, правдой о поддельных лилиях, которые могли стоить нам с Вами жизни. Все оказалось на редкость просто: целью убийц была я, а причиной – планы Вашего покойного кардинала, задумавшего развести короля и женить на «урготской купчихе», как нас с Юлией за глаза называют в Агарии и Бордоне.

Отец не отпустил бы ставшую единственной наследницу, значит, одна из нас должна была умереть. Юлия на троне желательнее меня, ведь я умнее, значит, умереть предстояло мне и моему кавалеру. О том, что им мог оказаться герцог Алва, никто не подозревал; при дворе называли троих возможных счастливцев, одним из которых были Вы, а еще двумя – наследники видных урготских семейств. Попробуйте назвать имя того, кто отдал приказ убийцам, это будет моей второй загадкой, которая наверняка Вас позабавит, ведь опасность во всех смыслах миновала. Герцог Алва, когда я во время танца спросила его, что он думает о смерти, ответил, что промахнувшаяся смерть всегда забавна. Наша с Вами смерть промахнулась, так давайте над ней посмеемся.

На этом я заставляю себя прервать разговор и начинаю с нетерпением ждать Вашего ответа.

Пока всего лишь Ваш друг.

Письмо было ужасно милым, а папенька – старым негодяем, потому что лишь негодяй способен на оборотной стороне девичьей грусти начертать зелеными чернилами «Манрик», испортив сразу и послевкусие, и загадку.

– Отвратительно, – пожаловался почтительный сын вдосталь набегавшемуся и теперь изображавшему из себя седоземельскую шкуру Котику. – Кругом одни мерзавцы и греховодники! Одни травят, другие не пишут, а третьи читают чужие письма и при этом изволят дразниться.

Котик приоткрыл один глаз и тут же закрыл, он слишком устал, чтоб вдаваться в подробности, Марсель, когда его волокли в Фельп, на сочувствие тоже не был способен. Виконт раздраженно щелкнул по выболтавшему секрет футляру, давя желание немедленно засесть за отповедь. Банальное возмущение папеньку бы не пробрало, тут требовалось что-то заковыристое. Мысль наябедничать графине Савиньяк Валме отверг как недостойную – совладать с обнаглевшим родителем следовало самому. Для начала Марсель решил усомниться в виновности Манрика. Папенька записал бывшего тессория в убийцы, но желающих отравить урготскую наследницу наверняка было больше.

Котик похрапывал, Валме размышлял, потихоньку убеждаясь в отцовской правоте и по сему поводу закипая. От прихода в полное бешенство спас слуга, доложивший о бароне Капуль-Гизайле.

– Зовите, – дозволил Марсель, – и да поможет ему сам Бакра.

Вкатившийся барон выглядел необычно. Ни раскрытых объятий, ни улыбок – военная простота и суровость, которые подчеркивал черный с серебром туалет и простой короткий парик, изрядно напоминающий шевелюру Ариго.

– Нам следует объясниться, – голос Коко был сама твердость. – Бушует война, и мы должны знать, кто рядом с нами.

– А вы не знаете? – тоже довольно-таки сурово поинтересовался Марсель.

– Мне казалось, что знаю, – теперь в глазах барона была горделивая скорбь, но сами глаза в сравнении с очами Бааты подгуляли. – Мне казалось, что у меня есть друзья.

– А нам казалось, что у вас есть жена.

Гóлоса Марсель не повышал, но Котик отчего-то не только проснулся, но перевернулся на брюхо и заворчал. Тихонько, но довольно-таки зловеще.

– Обстоятельства моей личной жизни касаются лишь меня, – барон вздернул подбородок. – Все мы не те, кем кажемся, будь иначе, мир канул бы в пучину вульгарности.

– Тогда я не понимаю ваших претензий, – отрезал Марсель, прикидывая, может ли быть от барона прок, и если да, то какой. – Вам никто не докучает, ваша омерзительная выходка осталась без последствий, вы обрели новых покровителей в лице семейства Ноймаринен, у которых довольно вечных ценностей. Мало того, вы получили в свое распоряжение вполне пристойный оркестр, из которого в считаные недели сделали нечто упоительное…

– О! – лицо Коко слегка утратило суровость. – Поверьте, заставить этих северян проникнуться южной страстью было непросто, но кто вам рассказал о моей небольшой победе?

– Скрипки. Сперва я был удивлен, потом начал кое-что подозревать, но окончательно уверился, увидев туалет бывшей маркграфини. Робер Эпинэ не из болтливых, так что ваше семейное положение остается тайной. Для общества вы – вдовец, но Урфриду Ноймаринен, хоть она и свободна, вам не отдадут.

– Что вы! – Коко знакомо всплеснул руками, он положительно оттаивал. – Я всего лишь дал несколько советов. Неужели вы могли бы подумать, что я, растоптав собственные идеалы, пошел бы на подобный союз?!

– Как знать, как знать…

– Ваши намеки меня удручают, но сперва я отвечу на вашу первую претензию. Вы изволили меня попрекнуть дамой, которая считалась моей женой.

– Изволили, – подтвердил виконт, – и лично я буду попрекать и дальше. В Лаик вы были отвратительны, и дело не только и не столько в ограбленной гробнице. Ваше кружение вокруг Литенкетте было достойно… стервозника!

– Я всего лишь пытался утишить скорбь, – барон оперным жестом прижал ладонь к сердцу. – Для меня утрата Марианны – это утрата шедевра, к тому же шедевра, мной же и созданного. Да, я не рыдал и пытался занять себя изучением осквернивших древний храм гробниц и разговорами с милым молодым человеком, который недавно тоже перенес потрясение. Заподозрив в этом равнодушие, вы ошиблись, и ошиблись страшно. Семейство Ноймаринен очаровательно и дружелюбно, но оно не восполнит мне моей утраты и тем более не заменит дружбу, которой я столь дорожу.

Я нанес визит графине Савиньяк, она была не более, чем просто любезна. Наш разговор об Иссерциале в иных обстоятельствах меня бы восхитил, но сейчас он являет собой недомолвку. Я сделал первый шаг, хотя мне пришлось непросто. Вы знаете, сколь дорог мне известный вам лик, но я просил графиню и впредь хранить реликвию. В ответ я надеялся увидеть вторую маску, но получил всего лишь благодарность. Вы, я полагаю, оказались счастливее меня.

– Стать счастливым, созерцая Рожи?! – ужаснулся Валме, предоставляя барону трактовать проявленный ужас по своему усмотрению. – Констанс, я ценю вашу откровенность, но в данный момент ничем не могу быть вам полезен. Вам следует говорить не со мной, а с регентом, в крайнем случае – с Савиньяком.

– Я говорю с тем, кого знаю достаточно долго, чтобы предпринять попытку проломить разделивший нас лед. – Барон трагически вздохнул и воззрился на урготский футляр. – Да, я хотел объясниться с регентом, но он покинул Лаик столь же неожиданно, сколь объявился в Старой Придде. Во время приема я не имел ни малейшей возможности оставить своих музыкантов, а утром регент исчез. Ваше возвращение для меня – проблеск надежды! Я чудом не бросился к вам, едва вы сошли с коня, но до такой степени я все же не опростился, хотя ужасный век порождает ужасные события, а ужасные события огрубляют души.

– Учитесь сохранять свою нежность в себе, – посоветовал виконт и погладил подошедшего Котика. – Тогда внешняя грубость не станет фатальной.

– Но останется мучительной. В свое время мы были близки, а теперь я даже не знаю, могу ли называть вас Марселем.

– Можете. – Капуль-Гизайль умен был всегда, а надежен, лишь чуя серьезную выгоду. Сейчас барон угодил меж бывших покровителей Марианны и новых, собственных, в чьем замке хранились, самое малое, подлинники Коро. Правда, Коко предпочитал более раннюю эпоху, а второй Рожей владел Савиньяк. – Констанс, что вам от меня нужно?

– Возобновления дружбы и совета. Чем мне исправить свою репутацию в глазах герцога Алвы? Поверьте, я готов на многое.

– Не сомневаюсь, – от такого совета уж хуже точно не будет! – У каждого свои непреходящие ценности. Для герцога Алвы, как и для Лионеля Савиньяка, и для моего батюшки, таковой является графиня Савиньяк. Окажете ей серьезную услугу, и вазы с рамой… то есть, простите, благодарность регента превзойдет ваши ожидания. Даже самые смелые.

3

Тучи собрались как-то незаметно, тяжелые, почти черные, сильно отличающиеся от тоскливой серятины, что с самого утра закрывала небо, они внезапно загромоздили юго-восток, обещая, самое малое, метель. Впрочем, не здесь и не сейчас.

– Там оно, – напомнил о себе Салиган, кивком указав в сторону Кольца и марширующих к нему колонн. – Был бы пошляком или эсператистом, сказал бы, что будто душу вынимает, но я возвышен и бездушен.

– Последнее не доказано, – рассеянно откликнулся Ли, вглядываясь в ставший неприятным горизонт. – Бездушны или все, или никто. Ты, часом, гроз бояться не начал?

– Давай грозу, проверим.

– Могу предложить тучи.

– Вот эти? – маркиз словно бы принюхался. – Не, не страшно! Давай другие.

– Смотрите! – ожил глядевший в другую сторону Лагаши. – Мои! Намётом идут!

– От Вержетты? – удивился Шарли. – Что там может быть?

– До Вержетты могли и не добраться, что-то раньше нашли.

Всадники, пятеро, в самом деле неслись с юга, где обретался Вальдес. Прямиком, через заснеженное поле; бьющиеся за спинами плащи превращали их в низко летящих грачей. Ли поднес к глазу трубу, и сходство с птицами исчезло: в сероватом круге поочередно возникли четверо витязей и между ними офицер в черно-белом мундире, но на алатской верховой.

– Моих четверо, – Лагаши тоже разглядел, – ну и конь под пятым. Своего парень, надо думать, загнал, но в седле молодцом.

Узнать наездников пока не выходило, но Савиньяк почти не сомневался: чужого коня понукает капитан Бертольд, по праву слывший лучшим наездником обоих драгунских полков. Веская причина отправить с докладом именно его, а не какого-нибудь сержанта, пусть и толкового.

– Господа, – бросил Савиньяк, убирая трубу, – новости от адмирала Вальдеса, и почти наверняка серьезные.

Райнштайнер еще велел бы приготовиться к немедленному выступлению, но сгрудившиеся на краю рощицы офицеры и так в любой момент могли бросить коней в галоп.

– Серьезные новости, – Лагаши тронул саблю и усмехнулся, – от серьезного альмиранте…

– Ничем не лучше, чем от серьезного меня, – не то огрызнулся, не то посетовал Салиган. – Нетерпение проявляем или давим? Не дукс Шарли, ваше мнение?

– Маркиз, ну сколько в конце концов можно?!

– То есть давим? А гици Коломан что скажет?

– От Хербстхен дольше шли, – явил мудрость витязь и вытащил флягу, – радуйтесь!

– Было б чему…

– Так живы же и драться скоро!

Минуты и секунды бежали, нетерпение грызло удила, всадники приближались. Поравнявшись с охраной, четверо осадили коней и тут же принялись их обихаживать, Бертольд – это таки был он, – не сбавляя хода, поскакал дальше. Ли поймал горящий взгляд Лагаши и покачал головой – мгновения не решали ничего.

– Мой маршал, – вестник дышал едва ли не тяжелей своей лошади. – Срочное… донесение. Полковник Стоунволл и адмирал Вальдес… послали предупредить. Авангард Заля проследовал намеченным маршрутом, однако… первые два полка основной колонны… свернули направо… к этому… Вержу… за ними еще… два.

Верж, то есть Большой Верж, Савиньяк вспомнил сразу – не то большое селение, не то маленький городок, он лежал чуть в стороне от столичного тракта, в паре хорн от Вержетты, где полагалось отсиживаться Ротгеру.

– Отдышитесь, – коротко бросил маршал и обернулся к свитским. – Дайте капитану воды и найдите свежую лошадь.

Через Большой Верж к Кольцу выйти тоже можно. Конечно, это несколько лишних часов, зато есть что пограбить. Выходит, жадность победила? Заль не удержал поводья? Или решил ускорить движение, используя еще одну дорогу?

– Монсеньор, позвольте, – Дювье протянул Бертольду флягу, но драгун ее вернул почти сразу.

– Монсеньор, – затараторил он, – адмирал Вальдес лично наблюдал движение этой колонны и не велел их трогать, но там случилось что-то… непонятное. Погода начала резко портиться, буран какой-то, и такой сильный, что «зайцы»… то есть…

– Сойдемся на «зайцах». Дальше.

– Они потоптались на месте и снова повернули, но теперь уже прямо на нас. Меня отправили к вам со срочным донесением.

Сложенный вдвое лист запечатал Вальдес, но само донесение писал Стоунволл. Лысый драгун был предельно краток: на пути движения армии Заля возникло неожиданное погодное явление, которое воспрепятствовало маршу. Подробности издали неразличимы, но можно предполагать сильнейший ветер со снегом прямо в лицо колонне. Есть опасность, что кадельцы двинутся либо вбок, в надежде обойти бурю, либо назад, что совершенно нежелательно.

– Как вы добирались? – Бедный Бруно, ему на Мельниковом наверняка тоже казалось, что дело сделано. – Зайцев видели?

– Небольшой крюк сначала сделал, для надежности, маячил там дозор вдалеке, не хотелось попасться. Потом напрямик погнал, никого не встречал, алаты первые.

И то хорошо, значит, по округе пока не расползлось. И не расползется, но времени в обрез.

– Бертольд, вы не заметили чего-то, показавшегося странным? Буран не в счет.

– Монсеньор, я не уверен… Адмирал, ну… не такой, как обычно. Вроде и держится, но не то с ним что-то.

Не то с Вальдесом, не то с Салиганом, тогда почему «то» с тобой?

– Вы были на Мельниковом, вам не показалось, что происходит нечто подобное?

– Нет… Тогда нам не до небес было, я до последнего ни о чем, кроме дриксов, не думал, вот Чарльз… Капитан Давенпорт что-то почуял, сперва он, потом кони, но с ними пока порядок.

– Хорошо, смените лошадь еще раз, вы скоро понадобитесь. Раймон, ты мне нужен.

Салиган без лишних слов тронул коня. Тучи над горизонтом стали еще черней, но Проныра и не думала волноваться, да и сам Ли беспокоился исключительно «от ума».

– Как ты? И сейчас, и в развитии.

– Как-как!.. – передразнил дукс. – Паршиво, беситься начинаю! Слушай, у вас же в армиях срочные донесения – повод что-то сделать, ну так давай сделаем!

4

Бруно, привычно постукивая по столу, выслушал предобеденный доклад, даже ни разу не перебив. Это было либо отличным признаком, либо очень плохим. Руппи решил считать, что отличным.

– Я удовлетворен, – подтвердил догадку командующий и велел садиться. – Насколько далеко зашли ваши отношения с талигойской девицей? Вы вместе провели достаточно много времени.

– Господин фельдмаршал, это мое личное дело.

– Прекрасно, – одобрил под два глухих аккорда Бруно. – Ваши отношения зашли столь далеко, что вы дерзите и сверкаете глазами. Как ни странно, это меня полностью устраивает, и мы к этому еще вернемся. Ваше обыкновение действовать стремительно и по своему усмотрению вынуждает меня ради нашей общей безопасности сообщить вам некоторые из полученных мной сведений.

– Спасибо, господин командующий.

– Это вынужденная мера. Действуя вслепую, вы способны причинить значительный вред. Итак, можно считать доказанным, что малыш Ольгерд и его мать погибли в самом начале мятежа. Вы понимаете, что это означает?

– Что Марге с его тварями… Будет справедливо, если с ними поступят так, как вы намеревались поступить с Вирстеном.

– Это возможно только зимой. Прежде чем ваша бабка позволила вам взобраться на мачту, вас обучали как наследника Фельсенбургов и будущего канцлера, так что соизвольте собраться с мыслями и оценить последствия смерти Ольгерда фок Зильбершванфлоссе.

– Соберут великих баронов, и дядя Иоганн… наследник Штарквиндов станет кесарем быстрей, чем закончится война.

– Мятеж. Войну с Талигом мы приостановили, а с Марге войны быть не может.

– Как скажете… – Зачем, вот зачем?! Малыш не говорил, достаточно было его освидетельствовать и объявить слабоумным, его мать была бы лишь рада, она всегда боялась, как же она боялась!

– Несколько странно, что вы потрясены.

– Господин фельдмаршал, я не потрясен, я хочу убить. Видимо, вы нечто подобное испытывали к фок Вирстену. Если вы желаете, чтобы я принес вам извинения, я их принесу, но лишь за то, что не разделил ваши чувства. Уравниваться с бесноватыми в… любовании пусть даже возмездием неправильно.

– Вы только что требовали для Марге особой казни.

– Я надеюсь со временем взять себя в руки.

– Желаю вам успеха, но убивать клинком вас обучили лучше, чем делать это с помощью закона. Потрудитесь подумать, зачем Марге понадобилась смерть немого мальчика? Примите как данность, что безумие и желание угодить толпе причинами не являются, самозванный вождь руководствовался расчетом и только расчетом. Каким?

Фельсенбург пожал плечами и уставился на обживающих очередное гнездо кесарских лебедей. Чтобы почувствовать себя на уроке, не хватало лишь песочных часов и спокойствия; ничего, в бою тоже нужно и думать, и решать! Марге намерен стать кесарем, или как там он себя назовёт, но законно на трон подонку не влезть… Или влезть, но для этого нужна смерть сына Готфрида. Создатель, зачем?!

При жизни Ольгерда великим баронам предстояло решить, признать малыша кесарем или же слабоумным. Выбор не из приятных, но теперь все решилось само собой, и можно при согласии Зильбершванфлоссе, Штарквиндов и Фельсенбургов спокойно отдать ничейную корону дяде Иоганну. Выходит, Марге облегчил задачу бабушке Элизе? Но тогда слабоумным выходит уже он… Ладно, идем дальше. Великие бароны собираются, чтобы решить, кому из наследников трех великих семейств стать кесарем. Штарквинды и Фельсенбурги сходятся на дяде Иоганне, Бруно… У Бруно наследника нет. Никакого! Он в роду Зильбершванфлоссе последний…

– Вы что-то вспомнили. Говорите.

– Вы… То есть Зильбершванфлоссе остались без наследника. Статут обретения кесаря я помню скверно… но если из-за него Марге пошел на убийство, то… закон не предусматривает выбора из наследников только двух фамилий.

– Именно. Радует, что вы не вспомнили, а догадались. В нашем теперешнем положении кесарем может стать любой из наследников великих баронов, но этот барьер ваша бабка возьмет без особых сложностей. Замысел Марге основывается на том, что статус любого великого барона может быть оспорен. Самым простым способом сделать это является объявление отсутствующим. При наличии соискателей от Зильбершванфлоссе, Штарквиндов и Фельсенбургов великие бароны явились бы туда, куда их призвали претенденты, то есть в Штарквинд, но сейчас они обязаны собраться в Эйнрехте, причем свита каждого не должна превышать сотни человек. На подобное отважатся лишь сторонники Марге, остальные предпочтут сохранить жизнь – и в глазах закона утратят право голоса. При этом новый кесарь должен быть избран не ранее, чем на третий и не позднее, чем на пятый Излом, считая со дня объявления о смерти предыдущего. Однако выход у нас все же есть, и выход законный. Думайте дальше.

Фельдмаршал аккуратно отодвинул бумаги и взялся за графин с морсом. Он велел думать, а Руппи не хотелось: есть выход, вот пусть и выходят! Бабушка, Бруно, дядя Иоганн… Им нравится играть коронами, а наследнику Фельсенбургов – нет. Когда дойдет до драки, он будет драться, а когда корона с изумрудами плотно сядет на дядины уши, улизнет.

Брусничный морс булькнул и, притворяясь вином, полился в высокий стакан. Бруно пил медленно, с удовольствием. Руппи слышал глотки, но смотрел в окно, где заснеженной крышей пробирался тощий полосатый кот.

– Кажется, вы научились терпению. – Стекло стукнуло о дерево, и Фельсенбург обернулся. – Я нашел выход, но Иоганн фок Штарквинд на троне меня не устраивает. Прежде я был готов с ним мириться, но зрелый мужчина, находящийся под материнским каблуком, еще ничтожней зрелого мужчины, затоптанного женой. Это, если угодно, о вашем отце.

Не так давно я намекнул вам на свой выбор, но тогда мне казалось, что времени у нас больше. Вы в состоянии думать, решать и скрывать свои решения и поступки, вас знают и армия, и флот, и фрошеры, а вашего дядю – лишь родичи и слуги. Вы, оставшись наедине с властью, не зарыдаете, не побежите на женскую могилу и не допустите к власти проходимцев. Сейчас вы в правители не годитесь, но я дам вам не менее пятнадцати лет, за которые вы станете сносным кесарем. Разумеется, если уцелеет кесария.

– Дриксен уцелеет! – рыкнул Руппи, с трудом удерживаясь от того, чтобы за неимением холодной воды вылить себе на башку морс. – Но кесарем я не буду.

– В таком случае шансов выжить у кесарии не останется. Вместо нее мы получим вторую Бергмарк, которая по причине безумия будет еще хуже первой, пару пиратских гнезд на побережье, эйнрехтский огрызок, очень возможно – во главе с династией Марге, и Гаунау, разросшуюся за счет Штарквинда и восточного Фельсенбурга.

– Господин командующий! – Взять себя в руки. Немедленно! – Господин командующий, я не согласен, но я хочу знать, про какие пятнадцать лет вы говорите.

Бруно удовлетворенно кивнул.

– Младшему из соискателей короны, – ровным голосом начал он, – должно быть не менее четырнадцати лет, а лишившийся наследника глава одного из трех домов может воспользоваться правом годичной отсрочки, чтобы зачать оного.

– А как же пятый Излом со дня смерти кесаря? И Ольгерду не было четырнадцати… – И не будет, как бы ты ни вопил, так что тихо!

– Пятый Излом – это если глава дома смирится со своей бездетностью. Что до Ольгерда, то слабоумный и немой не может быть кесарем, но вполне может быть главой дома, если родственники не станут оспаривать его права. В нашем случае я бы одновременно являлся наследником Зильбершванфлоссе и пожизненным опекуном Ольгерда, но это больше не представляет интереса.

– Да, больше не представляет, – глухо повторил Руппи и замолчал. Загадывать на пятнадцать лет глупо, нельзя загадывать даже не на месяц, на день! Не понимать этого фельдмаршал не может, значит, он сказал не все и будет говорить дальше.

– Я холост, – открыл великую тайну фельдмаршал, – и не имею незаконных детей, которых мог бы признать. Впрочем, согласно закону, в подобном случае могут быть признаны лишь те бастарды, о существовании которых было известно до пресечения основной линии наследования. Всё тот же закон позволяет мне взять в жены женщину любого звания, если она способна дать жизнь ребенку. А теперь слушайте внимательно. Дриксен нужен кесарь, и для того, чтобы его избрание было законным, нужны наследники трех фамилий. Увы, мужчины рода Зильбершванфлоссе оказались неспособны достойным образом продолжить свой род. Рассчитывать на то, что я в свои годы окажусь удачливей Готфрида и покойного Фридриха, не приходится, так что зачать моего наследника придется вам. Если он окажется удачным, а ваше отвращение к короне сохранится, вы отдадите Дриксен сыну, а сами станете при нем регентом, важен результат, а не имя. Правда, у вас очень приметная внешность, но мы близкие родичи, и у нас пока еще есть армия.

Теперь вернемся к разговору о фрошерской девице, к которой, как я выяснил, вы испытываете определенные чувства.

– При чем тут Селина? – Никуда не денешься, придется согласиться. Всяко лучше, чем вырывать корону у бабушки с дядей и прилипать к трону. – Я понял, что от меня требуется.

– Не до конца. Способности этой девицы по нынешним временам бесценны, а я – не вы! – в создавшихся обстоятельствах могу пренебречь происхождением супруги. Если после моей смерти вам взбредет в голову жениться на вдовствующей принцессе Зильбершванфлоссе, никто вам и слова не скажет. Даже ваша бабка, если она к тому времени еще будет жива.

Глава 7

Талиг. Западная Придда

Окрестности Вержетты

1 год К.В. 11-й день Зимних Ветров

1

Туча на востоке росла и темнела; разбухая на глазах, она словно выпивала свет из слабенького зимнего дня. Бушевало на приличном расстоянии, но жгучие, будто удары плети, порывы ветра немало досаждали идущей кентером коннице.

В голову колонны Лионель благоразумно не полез, хотя все бросить и рвануть к Ротгеру тянуло все сильнее. Чтобы разобраться, что происходит. Гадать и прикидывать о делах военных, не видя расклада, смысла мало, но как же не повезло с этим бураном!.. А Бруно не повезло на Мельниковом, а Кальдмееру – у Хексберг. Три отличных плана, три сражения, три бури, хотя хексбергский шторм запоздал.

Вальдес не сомневался, что добившая дриксенский флот буря была странной, но чем именно, сказать не мог. «Ведьмы» ее не поднимали и поднять не могли, а сам Ротгер никаких фокусов от погоды не ждал, хотя всегда знал о большом ветре за пару дней. И сейчас он тоже ничего не почуял! На Мельниковом адмирала, ясное дело, не было, а Райнштайнер, Ариго, Придд с Арно и Давенпорт чувствовали с вечера непонятное напряжение, не более того. То, что скоро, очень скоро случится нечто страшное, Давенпорт сообразил немногим раньше лошадей, но в Вержетте кони не беспокоились, да и сам буран пережившему Мельников Бертольду не показался чем-то запредельным. Просто ветер? Тогда почему Вальдес не предупредил? Слишком далеко от моря? Не подумал, что важно? Нет, адмирал не дурак, дураков здесь вообще нет. Ловушка сработала, как и ожидалось, Заль в нее честно угодил, а Ротгер, совладав со своим норовом, пожелал кадельцам счастливого пути. Все шло отлично, и тут разыгралась погода. Неожиданно, в неудачном месте и в неудачное время. Бесноватые шарахнулись в сторону и, к счастью, налетели на альмиранте, который принял бой. У «зайцев» четырех-пятикратное превосходство, но если Вальдес продержится до подхода подкреплений, шанс выровнять положение будет, нет – нечисть хлынет назад, в Западную Придду. Сам Заль, если его не сдует, до Салигана рано или поздно доберется и кого-то уведет с собой, но собирать по рощам дезертиров не станет. Значит, делать это придется самим, едва закончится свалившаяся на голову неразбериха.

Поворот, очередная пустошь остается за спиной. В Гельбе пришлось бы пробиваться сугробами, здесь же под лошадиные ноги ложились нещедро присыпанные снегом поля, перемежающиеся лощинами да оврагами. За горелым тополем – короткий, на полхорны, переход на рысь: кони должны отдышаться. Теперь можно говорить, ветер больше не заталкивает слова назад в глотку, и начнем мы со свободного дукса, который сам на себя не похож. На окружающее внимания почти не обращает, на спутников – тоже, спасибо, хоть с седла не валится.

– Раймон, – теперь кони идут стремя к стремени, – что ты чувствуешь?

– Я же вроде объяснял, – Салиган будто прислушивается или видит, что творится дальше, за чернеющими рощами, – гадость. Как масла для лампы глотнул. Вонючего.

– Нового ничего?

– Нет, только старое подросло. Убить бы кого-нибудь…

– Потерпи, убьешь.

Теперь Дювье. Проныра охотно переходит на шаг, позволяя бывшему сержанту догнать Проэмперадора. Ничего, парни Рединга люди знающие, обойдутся без присмотра.

– Капитан, вы ничего не чувствуете?

– Нет, Монсеньор.

– А если сравнить со Старой Барсиной или осенними боями на Кольце?

– Так не понять же пока ничего! Как доберемся, сравню.

– Бурь там не было? Либо во время боя, либо сразу после? Эпинэ ни о чем особенном не упоминал?

– Не помню такого, – южанин слегка нахмурился и добавил: – Вот капи… генерал Карваль про Надоры говорил. Что там из-за Окделла с Тараканом трясется.

– Спасибо. – У Дювье опыт, которого нет у прочих, и опыт этот подсказывает: что-то не так. К бою капитан, по глазам видно, готов, но явно пытается подготовить себя еще и к сюрпризам. – Про эсперу не забудьте.

– Монсеньор, я все помню.

Проныра встряхивает гривой и фыркает, дает понять, что можно и побыстрее. Можно. И нужно, цель не столь и далека, лошади выдержат.

– Передайте вперед. В кентер.

Итак, соратник Эпинэ ничего не чувствует и не узнаёт, другие, скорее всего, тоже. Все как обычно: люди готовятся к бою, с вопросами и за указаниями к начальству никто не лезет, скачут молча. До Вержетты остается всего ничего, а праздник стихий, судя по тучам, силу все набирает и набирает. Дювье вспомнил про Надоры, а там, прежде чем затряслись горы, повалил снег и валил долго.

Кавалерия втягивается в большую лиственную рощу, густую, с кустарником. Спешка спешкой, но оглядеться и выбрать лучшую дорогу надо.

За нешироким полем, прямо поперек пути – еще две жидкие, насквозь просматривающиеся рощицы с проходом между ними, за рощами – местный тракт. Если пересечь и его, в четверти часа кентера будет долгожданная Вержетта, а если повторять путь Бертольда, придется забрать западнее, делая крюк и тем избегая возможной встречи с залевцами, только стоит ли это потери времени? Большими силами «зайцы» ходят лишь по трактам, в полях если кого и встретишь, то самую мелочь…

– Встаем. Выслать разъезды.

Лошади машут хвостами, выдыхают струйки пара, всадники, не теряя времени, обтирают их чем придется. В спутанных ветвях чернеют пустые гнезда; в Гаунау перед землетрясением кружили и орали птицы, здесь до весны орать некому. Тихо, серо, ветер внезапно даже не стих, притворился мертвым, надолго ли? Кусты бересклета еще держат розовые, похожие на цветочки плоды, очень немного, но серятина из-за них становится муторней.

– Неприятель, – докладывает ветеран-южанин, один из немногих, кого Гюстав Шарли смог расшевелить и затащить в свое воинство. – Пехота. Не больше четырех сотен, пушек нет. Встали на дороге на Верж, вон там, за деревьями. Расположились так себе, не то привал, не то ждут кого, непонятно. По мундирам – кадельские.

– Вот же гадючьи дети! – Так и не отставший Дювье вглядывается в прикрывшую залевцев рощицу. – Они что, уже расползаться начали?!

– Но стоят же, – словно оправдывается разведчик, – не идут! Заслон вон выставили…

На что им здесь заслон? Если «ждать Эмиля Савиньяка», то с северо-запада.

– Сержант, за ними кто-то есть?

– Не видел, господин маршал! Дорога далеко не просматривается. Шагов где-то в тысяче поворот, причем в овражек… Нет, на полчаса ходу тут только эти.

Получаса хватит.

– Лагаши, Шарли, передавите-ка этих «зайцев». «Вороные» – в проход, на дороге разворачиваетесь, бьете в лоб. Алаты – прямо через это редколесье, там пройти легко. Зажимаете с двух сторон, опрокидываете, рубите. Убрали помеху – и дальше, нас ждут в Вержетте.

Ни вопросов, ни уточнений – оба полковника, собрав адъютантов и порученцев, устремляются к своим отрядам. Коломан хмурит черные брови, но молчит: шутки кончились. Ветра так и нет, черная стена на горизонте кажется дымом.

– Что стоим? – внезапно оживает Салиган. – Кого ловим?

– Поймали уже. Двинемся, как «вороные» ударят, ждать конца боя не будем. Раз уж ты проснулся, как тебе эти деревья? Противные?

– Миленькие, особенно вон то, с омелочкой. Ли, мне больше не тошно, наоборот, будто «крови» после тюрегвизе хватил, а когда мне хорошо, кругом обычно гадостно, так что не тянул бы ты. Ну его, этот кентер, давай-ка наметом!

2

Схватка не затянулась, слишком неравны были силы. Слева у рощи еще добивали кадельцев, а не принимавшие в этом участия эскадроны один за другим пересекали тракт, устремляясь за рванувшими к Вержетте легкоконными алатами. Кто-то… фок Варзов говорил, что когда горит, надо сперва тушить, а потом уже думать, с чего загорелось; Ли и тушил. Точно так же он бы гнал конницу, не удержи Ротгер себя в руках и сцепись с маршировавшими мимо «зайцами», которые, в свою очередь, вошли бы в раж. Адмирал себя на цепи удержал, карты со стола смахнула… пока назовем это бурей. Хорошо, пусть буря, внезапная и сильная, пусть в это же самое время что-то накатило на Салигана, а в Вержетте, если Бертольд не ошибается, на Вальдеса, дальше-то что? Если буря – это просто буря, то ничего, а если нет? С чем ее можно связать? Со временем, с людьми, местом, Изломом, всем сразу?

День сегодня на первый взгляд обычный, как и дни сражений у Мельникова и при Хексберг. Одиннадцатый день Зимних Ветров, пятнадцатый день Осенних Молний, пятнадцатый день Летних Волн. Порог новолуния и две начинающие расти луны. Место… В Хексберг имеется гора с ведьмами, на Мельниковом были курганы, и один Леворукий знает, кому и когда их понадобилось насыпать. Ариго вспомнил, что со старшим Давенпортом курган аж говорить пытался, ему, дескать, дорога мешала. Между Вержем и Вержеттой безымянных холмиков прорва, и в придачу рядом Кольцо, на котором Эрнани понатыкал обелисков, а Рокэ – наоставлял застав. Итак, гора с ведьмами, курганы, видимо варитские, и обелиски. Если дело в них и в Кольце, то почему на юге данариям никакие бури не досаждали? Что-то испортилось или все проще? Анакс, по непонятной причине ставший императором и бросивший прежнюю столицу, возвел невидимую обычным людям крепость, а крепости строят так, чтобы в них нельзя было вломиться, выйти же, если ты не пленник и не осажден, труда не составляет.

Рвущихся наружу данариев Кольцо не останавливает, но Залю нужно внутрь, и его отбрасывает. Селина с матерью рассказывали о вьюге, которая не выпустила из Надора никого, кроме так поразившей капитана Давенпорта клячи. Не забыть бы потом вытрясти из Дювье, как Карваль умудрился связать землетрясения с Окделлом и Раканом… К Змею, сейчас не до того, главное, надорская вьюга началась неожиданно и столь же резко иссякла перед самой гибелью замка. У Вержетты пока всего лишь метель, и даже не самая сильная, но если ее породило Кольцо, дело плохо. Загнать тварей внутрь не выйдет. Сам Заль, может, и проскочит, только страшен не он, а наглотавшиеся скверны дезертиры, которые потащат заразу по Западной Придде.

Света становится чуть больше, деревья расступаются, впереди заснеженный луг, а за рядами привычных, как собственный мундир, «фульгатов» замелькали медвежьи плащи. Коломан, не спросясь, усилил охрану вожака, так что теперь у пули, даже самой шальной, нет ни малейшего шанса. Вот у «шального ядра» шанс бы имелся, и немалый.

Опытные боевые кони послушно топчут мерзлую землю, почуй они что неладное, кто-то из витязей уже бы доложил. Уносится назад серо-рыжий перелесок, какой уж по счету за сегодняшний день – не важно, главное, что последний. Впереди изукрашенные зарослями пустоши, за ними – на глаз где-то чуть меньше четверти хорны – вожделенная Вержетта: обычное для таких мест скопище серых домиков и домишек, ближе к центру в тучи целится церковный шпиль, больших зданий не видно, да и откуда бы?

Сквозь привычную мелодию топота и шумного дыхания лошадей, звяканья металла, скрипа кожи пробивается знакомый звук. Буум – доносится со стороны Вержетты, солидно так, гулко и басисто. Буум! Таких пушек у Ротгера нет, у него их вообще нет! Или не было? И с чего вдруг минуту назад подумалось о пушечном ядре?

Хочется скакать без остановки, чтобы добраться до Вальдеса и вглядеться в беснующуюся тучу, но мало ли чего хочется? Ты не один, а впереди бой. Колонна послушно останавливается, распадается на эскадроны, перестраиваясь к неизбежной атаке. Труба приближает происходящее: дерутся по всей доступной взгляду окраине, о чем явственно говорит пороховой дым, серыми клочьями плавающий над местом действия. Видны и шеренги в таких знакомых черно-белых мундирах, и суетящиеся офицеры, что торопятся сбить строй поплотнее.

Понять, что творится, особого труда не составляет. Кадельцы атаковали Вержетту, почти дошли до крайних домов, но были остановлены сильным мушкетным огнем. Потрепанные роты откатились, пока их приводят в порядок, но к атакующим уже подошли подкрепления, никак не меньше двух полков. Вот они, в спешке строятся для новой атаки, причем в сторону полей никто, надо думать, не глядит. А там что, правее? На пустоши, в стороне от городишка – темные пятна, и много: поменьше – человеческие тела, побольше – конские туши. Была схватка пеших с конными? Залевцы пошли в обход и их перехватили? Возможно, но сейчас – не важно. Где пушки, которые так хорошо было слышно? Труба шарит по окрестностям, но нет, не видно. Батарея где-то за селением, и времени ее искать тоже нет!

– Атакуем, – сообщает маршал ждущим именно такого приказа полковникам, – причем немедленно. Нас не ждут и вряд ли сразу заметят, чем мы и воспользуемся. Коломан, вы – основная ударная сила. Шарли, ваши лучшие эскадроны, первый и третий, насколько я понимаю – сразу за витязями, остальные во второй линии. Сами в драку не лезьте, ведите новичков и следите, чтобы не рассеялись. Лагаши, ваше дело фланги. Когда прорвемся, в тыл нам ударить все равно уже не успеют. Всё, стройте людей!

– Ты собираешься драться сам? – вопрошает весь извертевшийся в седле Салиган. – В первых рядах, я надеюсь?

– Нет, – давненько же он не ходил в правильную конную атаку, а с тяжелой конницей так вообще никогда. – И ты тоже не собираешься.

– Допустим, – Раймон погладил неумолчно орущую сумку и с любопытством воззрился на тучу. – Глянь, эта прелесть сразу и приближается, и расползается по сторонам, охватывая все большее пространство.

– Причем, – уточнил Ли, – именно там, где сейчас должны быть полки Заля. Тебе противно?

– Мне красиво.

Свинцовое клубящееся безобразие на востоке впечатляло, но позволить себе любоваться разгулом стихий Ли не мог. Заячьи офицеры почти управились, еще четверть часа, не больше, и на городишко накатят густые колонны кадельской пехоты. У Вальдеса недостаточно сил, чтобы их остановить, а когда драка пойдет на улицах, станет вовсе худо. Адмирал, помогай ему Леворукий, не должен был сходиться в бою с такими силами, но эта буря… Все потом, сначала – сорвать атаку и пробиться к Ротгеру!

– Монсеньор, все готовы.

– Хорошо.

3

Коломановы красавцы не подвели – вихрем пролетев пустошь, витязи буквально разметали своими пиками не ждавших такого сюрприза пехотинцев. Под лихой алатский удар угодил всего один батальон, но суматоха перекинулась и к соседям, строй поплыл и смялся по всей окраине, так что «недовороные» врубились уже в толпу. И врубились, надо отдать им должное, хорошо.

– Миленько, – Салиган только что не мурлыкал, как его полосатое сокровище; сейчас оно, впрочем, предпочитало вопить.

– Твой зверь что-то чует или просто растрясло?

– Он загадочен, не обращай внимания.

Истоптанный, окровавленный снег под ногами, брошенное оружие, тела, неподвижные и еще дергающиеся, раненые, кто ползком, кто на четвереньках пытающиеся убраться подальше. И вцепившиеся в горизонт тучи, вот уж точно, ни вперед ни назад.

– Монсеньор, всё! Вторая линия пройдена!

– Хорошо!

– У тебя, – зевнул воюющий с сумкой дукс, – все хорошо, даже когда не очень.

– Так удобней. – Савиньяк подал знак свите и, не дожидаясь отклика, направил Проныру вслед за рвущимися к городку южанами. Веселье нарастало: только за минуты, в которые маршальская кавалькада проходила место первой схватки, «фульгаты» успели прикончить пятерых, слишком живучих и упорных. Безнадежная драка – либо подвиг, либо глупость, либо скверна. Здесь, среди трупов и старых сараев, в подвиге не было ни малейшего смысла, значит, «зелень» или глупость.

Словно в ответ, из щели меж серых развалюх выскочил пехотный капрал. Вот сейчас и проверим. Проныра делает королевский прыжок, капрал замахивается разряженным мушкетом, а бешеные «белые» глаза выдают хозяина с головой. Прощай, зайчик! В руку ударяет отдача, пуля разносит морду бесноватого, едем дальше.

– Монсеньор, – не выдерживает Дювье, – ну зачем вы сами-то…

– Ему захотелось, – объясняет свободный дукс. – Пистолетик в седле заряжать плохо, одолжить тебе мой?

– Почему нет?

Впереди новый взрыв криков, лязга, бешеного перестука выстрелов – атакующая волна достигла следующего рубежа. Тут оказалось горячее. Угнездившиеся за синим забором батальоны, хоть и были потрепаны в первой атаке, успели развернуться. Неожиданности не вышло. Дадут слитный залп? Нет, хвала братцу-Леворукому, пронесло. Не важно, почему кадельцы не успели встретить атакующих как следует, главное, что не встретили и уже не встретят. Водоворот ожесточенной рубки захлестывает устья улиц. Черные всадники вовсю работают клинками, залевцы потеряли строй, но разбегаться не спешат. Выходит, ждать, теряя время и топчась на открытом месте, пока все не закончится? Увольте!

– Полковник, поддержите их! Еще одно усилие, и мы прорвемся!

– Да, Монсеньор!

Шарли радостно салютует и посылает коня к своим, нарядный белоногий гнедой перепрыгивает опрокинутое ведро.

– «Ну зачем сам-то?» – бормочет Салиган и внезапно подмигивает Дювье. Бывший сержант фыркает, кот в сумке упорно орет. – Прошу! Вернешь с процентами!

В руку ложится заряженный пистолет, и вовремя. Два эскадрона южан, составлявшие резерв, обнажив клинки – было б солнце, как бы они засверкали! – с задорными воплями устремляются за Шарли.

– За ними!

Маршальская кавалькада несется за «вороными», чтобы проскочить в брешь, едва она будет пробита.

– Там! – машет саблей Мишель. Точно, чуть левее в общем месиве наметился разрыв.

– Раймон, давай туда!

Прореха расширяется на глазах; слева и справа дерутся, но от мелких пакостей надежно ограждает конвой, а крупная так и висит на горизонте.

Прямо на пути непонятная хибара и полуразваленный сарай с приткнувшейся к нему парой телег; надо свернуть, и кавалькада сворачивает.

Придержать лошадей, пролетая мимо, не приходит в голову ни скакавшим впереди «фульгатам», ни самому Ли. Проныра великолепно берет возникшее перед ней препятствие и едва не врезается в выскочившего из-за развалюхи крупного гнедого жеребца. «Кирасирский», – проскакивает в голове, а рука уже разряжает дуксов пистолет в обозначившегося на телеге «зайца» с пикой. Кобыла тоже времени не теряет – цапает гнедого за шею, бедняга вопит от боли и шарахается в сторону. Седок, теньент-артиллерист – а ты-то откуда здесь взялся, без пушек? – едва не вылетает из седла. Это «едва» его и губит. Опередив спешно разворачивавших коней «фульгатов» и самого Ли, «свободный дукс Салиг» с ходу разваливает голову артиллериста своим палашом.

Глава 8

Талиг. Западная Придда. Вержетта. Тарма

Окрестности Вержетты

1 год К.В. 11-й день Зимних Ветров

1

Затянувшаяся скачка подчас кажется сном, бредом, небытием. Даже если приходится драться, даже если ты не один, а впереди что-то виднеется – перелесок, город, армия… К счастью, кошмары и дороги не длятся вечно. «Фульгаты» осадили коней, и тут же из-за угла прилично иссеченного пулями дома выскочил сержант-драгун, судя по галуну и канту на изодранном мундире – из полка Хейла.

– Монсеньор!.. – на закопченной физиономии сперва облегчение, потом – счастье. Еще бы, начальство в бою сродни ангелам.

– Где адмирал Вальдес и полковник Стоунволл? – Главное, разобраться, что творится в этой кошачьей Вержетте! – И где Хейл?

– Там, – взмах рукой куда-то вверх, к нависающим над городком тучам. – Господин Стоунволл у церкви были. А господин полковник Хейл на соседней улице! К ним можно вот тут, через дворы…

– Ясно. – Церковь на каком-никаком холме, и у нее имеется колокольня, там хоть что-то поймешь даже без Стоунволла. – Бертольд, найдите Хейла, если ему нужна помощь, пусть возьмет эскадрон у Шарли. Но не жадничать. Сержант, у церкви площадь есть?

– Маленькая, считай, что и нету.

Зато прямо тут отличный пустырь. Встать можно, и передние халупы, если что, прикроют.

– Когда подойдут Шарли с Лагаши, заверните их на пустырь, витязям… Коломан, раз уж догнали, за мной. Меня искать у церкви, приказы Стоунволла всем исполнять, как мои.

Галопа с лошадей хватит, переходим на рысь, взмыленная Проныра мотает головой и бурно дышит, улочка забирает куда-то вбок. Злополучная Вержетта вжалась в землю, как зверушка, – авось эти, большие и страшные, не заметят, не тронут, пробегут мимо. Плохонькие заборы, закрытые воротца, можно подумать, мародеров это остановит, можно подумать, внутри есть что брать.

– Да уйми же ты свою кошку, – взрыкивает Коломан, – сил нет!

– Это другая, – откликается Дювье, – вот она, у трубы.

И правда – на ближайшей крыше дурным голосом орет пегий котяра, перекрывая и стрельбу, и писки сорвавшего голос Раймона, и собачий вой. Псы воют по всей Вержетте, в этом что-то наверняка кроется, хотя кони не артачатся.

Небо вовсе дикое – ледяная, будто белыми когтями рассеченная синева и клубящееся свинцовое безумие на северо-востоке. Буря топчется на месте, будто стеснительный кавалер, ветра нет и следа, но городишко маленький, до окраины рукой подать, так что стрельба слышна, и стрельба частая. Странно, при таком обилии нечисти здесь должно быть тошно, а этого нет… Да уж, «Монсеньор», с головой у вас вовсе худо, вот кто умница, так это Проныра, спокойно рысит за витязями, пока всадник роется в седельной сумке. Есть, нашел! Серебряная маска равнодушно созерцает небо Вержетты, она спокойна, как и Салиган, а проверить ее, пока дуксу было тошно, до тебя не дошло.

– Знал бы, стребовал с тебя за пистолетик, – пристроившийся сбоку Раймон разглядывает древний лик. – А вы похожи!

– Спасибо, мне уже говорили.

Прямо на пути что-то вроде ямы, кони поочередно берут препятствие, но разговору конец. Собаки упорно воют, мушкеты трещат, за ближайшей оградой либо младенец плачет, либо кот орет, не разберешь… Ага, вот и «главная» площадь, тут в самом деле не разгуляешься. Закрытая церковь, напротив – дом с претензией на важность, возле него с полсотни драгун и бергеров, мундиры мелькают и на колокольне. Вальдеса не видать, но Стоунволл незамедлительно устремляется к маршалу. Маршал, само собой, спешивается, Проныра фыркает и кладет голову на хозяйское плечо. Пускай, заслужила.

– Монсеньор, – Стоунволл торжественно салютует сразу и начальству, и его лошади, – разрешите доложить вам о происходящем!

– Только самое главное.

– Слушаю, господин маршал. – Лысого Томаса врасплох не застанешь! – Нас атакуют силами четырех полков пехоты при поддержке эскадрона драгун и нескольких орудий, определить их точное количество возможным не представляется. Наблюдатель заметил с колокольни еще одну полковую колонну; что находится за ней, не рассмотреть из-за бури. Полковник Хейл обороняет северную окраину города, полковник Гедлер – восточную. Адмирал Вальдес четверть часа назад поспешил в центр, там было очень опасно, и адмирал взял половину нашего последнего резерва. Донесений о том, что противник прорвался, не поступало. Мной и адмиралом Вальдесом принято решение подготовить к взрыву мост за городом, лед здесь тонкий, армию по нему не перевести.

– Что сейчас у Гедлера?

– Некоторое затишье. Видимо, ваше появление изрядно удивило противника, но можно ожидать возобновления их атак. Не берусь судить, зачем Залю изначально потребовалось направить сюда два полка, но сейчас они упорно хотят войти в Вержетту уже гораздо большими силами.

– Томас, что вы думаете о буре?

– Она случилось неожиданно и крайне не вовремя, к счастью, в городе пока совершенно безветренно.

– К счастью? Поясните вашу мысль.

– Ненастье прекратило бы сражение, что дало бы нам возможность перегруппироваться, но при этом значительная часть бесноватых может дезертировать и разбежаться по окрестностям; собственно говоря, это уже начинается. Наблюдатели дважды замечали, как от наступающих частей откалывались небольшие группы и бегом уходили в перелески… Прошу простить.

– Господин полковник… Монсеньор… – Рука гонца кое-как перевязана, сквозь желтую ткань проступают красноречивые пятна. – Эти… снова атакуют, уже все вместе. Полковник Хейл передает… придется использовать всех новых… То есть совсем, не один эскадрон.

– Хорошо. – Да уж, хорошо, лучше не придумаешь, но делать что-то надо. Прущих тварей нужно куда-то девать, здесь их не перемолоть – ни сил, ни позиции.

– Монсеньор, – Томас серьезен, как пол-Райнштайнера, сейчас предложит убираться, то есть, конечно же, спасать столь необходимую Талигу жизнь. – Не лучше ли вам покинуть Вержетту?

– Нет. – Если бросить Вержетту, быстро бросить, что станет с бураном? Прекратится, накроет город вместе с «зайцами» или увяжется за тобой? – Томас, мне нужен Вальдес.

– Монсеньор, он, вероятнее всего, находится в конце одной из трех этих улиц, – полковник с некоторым сомнением махнул рукой – Сейчас я пошлю людей.

– И очень глупо! – Салиган успел расстаться с лошадью, но не с продолжающей бушевать сумкой. – Ли, бери-ка своих кошек и давай за мной!

– К Вальдесу? – на всякий случай уточнил Лионель.

– Никого другого я тебе и не найду, я и тебя не найду, так что не теряйся. Нам прямо наискосок, – дукс сунул Стоунволлу сумку. – Полковник, под вашу ответственность. Утратите, многие возрыдают. Первым буду я, но вот кто будет рыдать последним?

– Там, – уточнил слегка оторопевший Стоунволл, – кошка?

– Там Раймон, у Вальдеса для него сейчас… слишком бурно.

– Берите, Томас. – Разбираться, с чего бесхвостый Раймон так уверен, некогда, главное – найти Ротгера и решить, что делать с Вержеттой, что вообще делать. – Полковник Стоунволл, обороной впредь до моих следующих распоряжений командуете вы. Пока нужно держаться, но подумайте и о том, как быстро вывести людей. Видимо, лучше воспользоваться мостом.

– Да, господин маршал. Если вы решили идти, то лучше пешком, в той стороне ниже складов – сплошные буераки.

– Коломан, будете здесь в резерве. – Фульгатские прыгуны и в буераках не растеряются, а совсем без коней лучше не оставаться. – Раймон, собрался вести, так веди.

– Я передумал. Нет, Вальдеса ты увидишь, но сумку я не отдам, а то, бывает, собрался куда-то на полчасика, а вышло – навек. Прощайте, на всякий случай.

– До свидания, Томас.

Удивленный и, бывает и такое, встревоженный Стоунволл, хмурые бергеры, яркий солнечный свет и словно пьющая его облачная громадина, что так и висит за колокольней. Близкие выстрелы, еще более близкий вой… Отсалютовать, что ли, на прощание? Нет, умирать тут никто не собирается. И не соберется.

2

На щель, годную лишь для того, чтоб обдирать лошадям бока, без Салигана никто бы и не глянул, но дукс спешился и решительно полез именно туда. Что ж, ему должно быть виднее, и Ли, в ответ на безмолвный вопрос Дювье, повернул за проводником навстречу нарастающему шуму – где-то неподалеку разгоралась нешуточная резня. Две колючие изгороди, которые в Вержетте просто обожали, так и норовили сомкнуться; ничего, продрались, чтобы упереться в калитку, идиллически завязанную ленточкой. Раймон откуда-то вытащил нож, под копыта упали розовые обрезки, а сама калитка – нет, не открылась, рухнула внутрь двора. За оградой зашлась в лае собака, но дукс с конем в поводу уже протискивался в дыру, Ли с Пронырой были следующими.

– Вот и не заблудились! – почти пропел Салиган и с отрешенно-поэтическим видом уставился вглубь обширного, засаженного побеленными деревьями сада, через который огромными прыжками несся бергер с перевязанной рукой. За горцем рысила монументальная старуха, чем-то похожая на королеву Алису.

– Монзеньор… – запыхавшийся бегун вытягивается в струнку, – зершант Хроссе. Имею рану и наблюдаю двор от зайтсев.

– Грядки! – выкашливает добежавшая «Алиса». – Грядки… Сударь… Как же… Как же мы?!

Да как все! Надрывается привязанная дворняжка, в сад по одному пролезает свита, драка рычит совсем рядом, но порохового дыма в воздухе почти нет. Значит, не стреляют, а режутся.

– Сержант, где адмирал Вальдес, знаете?

– Имеет зрашение на улице за забором!

В самом деле нашелся!.. Теперь дело за малым: вытащить альбатроса из драки и выяснить про Вержетту и бурю. Если кто и понимает, что оно такое, то это Вальдес. Драка глухо рычит, будто разросшийся в пол-улицы пес, которого не дает разглядеть укрепленный густыми зарослями все тех же колючек забор. Не беда, рядом с заложенными брусом воротами – разлапистое дерево, где «гнездился» сержант. Встать в седле, ухватиться за сук, перемахнуть на ствол и можно любоваться. Красавцем в некогда белом, а теперь скорее багровом, и с двумя клинками в руках.

Любимых парных сабель под рукой у альмиранте не оказалось, пришлось обходиться палашом и обычным пехотным тесаком, но справлялся Вальдес с ними отлично. Творившееся на сжатой матерыми заборами улочке живо напоминало побоище у Нохи, причем по части неистовства Ротгер бесноватым не уступал, а в осмысленности и сноровке превосходил не на голову, а на все четыре. Ли не успел даже толком оглядеться, а Вальдес уже прикончил двоих кадельцев и тяжело ранил еще одного, не позволяя никому прикоснуться к себе хотя бы кончиком клинка. Вот и умница!

Резкий «алвасетский» свист рассекает рев схватки. «Иди сюда! Немедленно!» Вальдес во главе пары десятков бергеров геройствует ниже по улице, где-то в полусотне бье от ворот, пробиться на зов ему труда не составит. Не составило бы, если б альмиранте этого захотел.

Повторный приказ дает не больше первого, Вальдес продолжает упоенно истреблять залевских мушкетеров. Те, судя по всему, быками поперли снизу вверх к перекрестку, где их поджидал Гедлер, и по дороге огребли сюрприз в виде посыпавшихся из-за каменной ограды «бирюзовых» во главе с Бешеным. Гедлер, пользуясь этим, ударил в лоб, и атака не то чтобы вовсе захлебнулась, но затопталась на месте, превратившись в форменное побоище. За бергеров, не считая козыря в виде обоерукого адмирала, были опыт и сплоченность, «зайцы» же давили бесноватостью и, изначально, числом, но теперь их изрядно проредили. Во всяком случае, выше по улице общая свалка начинала распадаться на отдельные стычки.

– А здесь не скучают, – Салиган тоже вскарабкался на дерево и вовсю любовался происходящим. – Не слушается? Свистни-ка еще разок.

Лионель свистнул. Без толку, что ж, придется отвлекать Бешеного от кровопролития лично, и хорошо, что здесь бергеры. Проще различать своих и не расставшихся с черно-белыми мундирами уродов.

– Так я и думал, – заявил Салиган и вдруг отвесил самому себе оплеуху. – Это я чтоб не уснуть. Не терплю ветропляску…

– Бредишь?

– Слегка. Альмиранте сам не уймется… Но тебя, думаю, признает и в полях рассветных.

Что не уймется, уже ясно. Подобраться сзади, оттеснить бергеров и унять? А ведь можно и проще!

– Лишим-ка мы его жертв, в смысле, перебьем их сами, а там поглядим. – Ли спрыгнул наземь и зацепил поводья за луку седла, заодно доверив прижимающей уши Проныре плащ и шляпу. – Рединг, Дювье!

– Монсеньор?

– Будем пробиваться к Вальдесу. Идем двумя клиньями, обходим адмирала с двух сторон, убиваем всех, кто вокруг него. Именно всех. Дальше я с ним говорю, вы прикрываете. Держаться вместе и не увлекаться.

– Само собой, Монсеньор. Вы…

– Я веду правых, вы – левых. Раймон, ты-то куда собрался?

– Скажешь, у меня нет навыков такой резни? – тоже освободившийся от плаща и шляпы Салиган умело разминал руку с палашом. – Ну нету, и что?

– Скажу, что ты еще нужен Залю и коту.

– Коту и Залю. Ладно уж, покараулю твои сумочки.

– Спасибо, что напомнил. Дювье!

– Монсеньор, я помню.

– Не всё. Вот эта сумка, если что, тоже на вас, отдадите Алве и только Алве. – Вот ведь! Не успел вспомнить конные атаки, а тут еще и рукопашная, да какая дикая. Эх, Торка-Торка… Всё, шпагу – из ножен, пистолет – в руку; вдох, медленный выдох. – Открыть ворота.

3

Это не будет правильной атакой под барабанный бой с дышащими в спину пехотинцами, это будет Леворукий знает чем, но так проще и… веселее. Два десятка быстрых шагов, и «в драку, как в море».

Появления новых участников веселья дерущиеся не замечали почти до последнего, потом раздался торжествующий рев ближайшего бергера и тут же – тревожные вопли двух его противников. Этих закололи, и завертелось: спина в черном – удар под лопатку, над головой взлетает тесак – идущий слева Мишель опережает, вонзая клинок «зайцу» под мышку, пинок навстречу – щуплый мушкетер отлетает на пару шагов, чтобы получить по голове бергерским палашом. «Как в море»? Верней было б назвать это болотом, уж больно гнилью несет, только болота не штормят!

Белые глаза, ощеренные пасти – сразу двое, но своевременный шаг в сторону, и «зайцы», сталкиваясь друг с другом, теряют темп, а с ним и жизнь: укол в грудь первому, тело оседает, открывая вторую мишень… Ага, о ней уже позаботились! Тем лучше, цель стала ближе еще на шаг. А это у нас тут кто? Надо же, целый теньент, только шляпу потерял… Юнец бросается в атаку с такой безоглядностью, что колоть страшно – пробьешь насквозь, и высвобождай потом клинок. Короткий отвод, а подлетевшему почти вплотную дураку – рукоятью пистолета по темени. Череп наверняка хрустнул, но в таком реве разве услышишь?

Мгновение, чтобы скосить глаза по сторонам: Мишель с Дювье целы, остальные тоже, идем дальше.

В трех шагах на землю заваливается, держась за бок, «бирюзовый», над головой занесен приклад мушкета, бросаться вперед глупо, и первый из трех пистолетов идет в дело. Разряженный – за пояс, в руку второй.

Пронзительный свист перекрывает шум схватки: Рединг добрался до цели первым. Еще десяток шагов и два тела… последнее, падая, открывает вид на озирающегося над кучей трупов адмирала. Жив, здоров, только рубаха уже полностью красная, без белых пятен, сразу видно: ее владелец старался, вон даже тесак сломал… или оставил в ком-то.

Дювье с Редингом – молодцы, ничего не забыли и не напутали, замыкают кольцо, оставляя Вальдеса без добычи.

– Ротгер!

Черный с голубыми промельками взгляд, шалый, веселый, тебе тоже становится весело. Разве можно не веселиться, когда по утреннему небу мчатся разноцветные облака, и ты бежишь за ними расцветающим лугом… Это в разгаре-то зимы?!

– Ротгер! Кальявэра, да приди же в себя, на тебя Бе-Ме смотрит! Что, и его забыл?

Бермессер? Где?! Ага, на Ротфогель он смотрит, с мачты… Наконец-то на своем месте, паскудник, корабль войдет в гавань на рассвете, облака будут розовыми, небо – зеленым, небо, и волны, и смех!..

– Монсеньор… Монсеньор!

– Что такое, Дювье?

– Простите, Монсеньор. Просто… вы стояли и смотрели. Не говорили.

– Долго?

– Да нет… Монсеньор, эти выдохлись вроде. Больше не лезут, а с теми, кто выше застрял, бергеры заканчивают.

– Хорошо!

Вальдес – не госпожа Арамона… Матушка Селины за собой не тянула, просто валялась на земле меж сараев, а Ротгер стоит и улыбается… Очень весело.

– Дювье, я улыбался?

– Пожалуй…

Что же это за радость тут такая? Кровь ее смоет или нет? Вытащить кинжал, резануть… Бой не кончен, руку трогать не стоит, кольнем-ка себя в грудь… Королеву Холода это как-то отогнало, а улыбочку?

– Ротгер, просыпайся, «зайцы» кончились.

– У них пушки… – Синие искры гаснут, улыбка тоже. – Гады разбили пару домов, служивших хорошими укрытиями, и едва тут не прорвались. Пришлось встречать. Не знаю, из-за чего так получилось, я их не трогал. Славно, что ты тут, вместе веселее!

– Веселиться будем после, давай со мной!

Адмирал сам очнулся или твоя кровь чего-то стóит и здесь? А может, она важна, но лишь для тебя; ты уже не бежишь в травах, и солнца больше нет. Леворукий, его в самом деле нет! Туче надоело топтаться на месте, и она двинулась на город. Если не раздумает, схватки стихнут сами собой не поздней, чем через четверть часа.

4

– Монсеньор, – Беата сделала реверанс, – я не готова вас принять, я еще не наняла служанку, у меня мало дров и… в спальне заклинило ставень. Лучше вам остановиться в «Четырех скворцах и раке», там и чисто, и удобно.

– Зачем мне раки? – удивился Эмиль Савиньяк, разглядывая напыжившуюся вдовушку. – Я не бергер. Дровами займется интендант, ставнем – плотник, а ты – тестом. Другие препоны есть?

– Вам будет холодно, – отрезала Беата и шмыгнула враз покрасневшим носиком.

– Да ну? – удивился Савиньяк.

– Я не могу сдать вам комнаты.

– Кто же тебе запрещает?

– Проэмперадор!

– О как! – расхохотался Эмиль. – Тогда где приказ? Письменный, с печатью, ему я подчинюсь.

– Монсеньор…

– Цыц! – шикнул маршал, обнимая упорно прячущую взгляд женщину. – Так где приказ, Беата? С печатью…

– Но…

Поцелуи Эмилю всегда удавались, сегодня тоже хорошо получилось: Беата сперва выкручивалась неубедительно, а потом и вовсе перестала.

– Он запретил мне ехать… в Акону, – тихонько ябедничала она, – я хотела… дом вот продала… А он…

– Запретил? – со смешком подсказал маршал, отстраняясь от Беаты. – И правильно сделал! Где бы я остановился в Тарме, если б ты устроилась в Аконе? Ну что, прислать дров и плотника или обойдемся?

– Обойдемся, монсеньор, – хозяюшка улыбнулась сквозь слезки. – Вы уж простите… Обидно мне было.

– Ты сама наглупила, – Эмиль поправил слегка сбившийся воротник. К старой знакомой договориться… пусть будет о постое, он заскочил на пару минут, после чего его ждал Райнштайнер. – Зачем было девочкам навязываться?

– Ну… Я думала…

– Зря!

– Но ведь Проэмперадор и эта… беленькая… Я все-таки честная вдова, болтали бы меньше. Нет, замуж он ее так и так пристроит, но это когда еще!

– Беата, – Эмиль тронул пальцем прелестный носик, – ты не думай, ты тесто ставь! Братец у меня не аскет и никогда им не станет, но эти две малышки ему для дела нужны. Ты бы, прежде чем к ним в подружки набиваться, меня б спросила.

– А…

– Ставь тесто, – велел Эмиль и вышел.

Мысль не волочь всю армию в Акону по усиливающемуся с каждым днем морозу, а задержаться в Тарме принадлежала Райнштайнеру, но Эмиль ее полностью одобрил. Городок располагался очень удобно, зима вконец озверела, да и отдохнуть хотелось. Всем, командующий исключением не был. При необходимости Эмиль гнал бы, куда велено, как бы ни мело и ни морозило, но война уснула, а Рокэ занялся придворной пакостью и обещал вернуть Лионеля не поздней, чем к середине Зимних Волн… Чего было бы не позволить себе недельку безделья, которой очень кстати объявившаяся Беата с ее обидами и булочками обещала добавить веселья.

– Я квартирую у своей бывшей хозяйки, – сообщил маршал обживавшему «Скворцового рака» Райнштайнеру. – Она продала дом в Герлё и перебралась сюда, могу как-нибудь пригласить к ужину. Не сегодня.

– С удовольствием принимаю твое приглашение, – заверил бергер. – У госпожи Беаты очень хорошая кухня, но пока мы можем поесть заказанное мной мясо и обсудить скопившиеся дела.

– Всегда пожалуйста, – бодро согласился Эмиль, – что-то важное есть?

– Ничего, что требовало бы немедленного вмешательства командующего. – Взгляд Райнштайнера уперся в бумажную кучу, видимо, предназначенную к рассмотрению. – Зимой Тарма подходит для размещения армии заметно меньше, чем летом, особенно тут не хватает конюшен. По некотором размышлении я все же отправил кавалерию в Акону, полагаю, генерал Шарли её уже туда довел, а для того, что у нас осталось от пехоты и артиллерии, места хватает, для раненых – тоже. Подвоз продовольствия налаживается. Это – основное, но некоторое количество рапортов тебе просмотреть придется. А как твоя поездка, фельдмаршал Бруно доставил какие-нибудь трудности?

– В этот раз он мне как-то больше понравился. Старый бык соображает явно лучше, чем до сражения, и выглядит поспокойней, чем сразу после. Правда, тогда дело могло быть и в Рокэ. Просветлению среди «гусей» Кэналлийский Ворон несомненно способствует, но что до спокойствия – извините… Леворукий, это еще что такое?

У окна маршал оказался одним прыжком. Никакой бури не было и близко, сияло солнышко, бодро пыхтел своей трубой домик на другой стороне улицы, дым столбом уходил в чистое небо. Проклятье!

– Ты что-то почувствовал, – сообщил Райнштайнер. – Что именно?

– Сам не знаю, – Эмиль сдвинул занавески, за которыми все было пугающе мирно, и обернулся. Бергер сидел, запрокинув голову, из породистого носа шла кровь.

– Что с тобой?

– Ничего особенного, если иметь в виду здоровье. Гораздо важнее причина. Почему ты бросился к окну?

– Если б я знал, – Эмиль плеснул в кружку касеры и залпом выпил. – Показалось вдруг, что буран…

5

Поздняя весна сверкала изумрудами и серебром, а на горизонте над чужой высокой башней висело светлое утреннее солнце. Если восток остался востоком, лучше ехать налево, и побыстрее, пока эта красота не отобрала если не память, то решимость.

У Дидериха и даже у Лахузы уставшие от дорог герои валятся в луговые травы, сетуют на жизнь и зарекаются от любви, которая их накрывает в следующем же акте, но у них этот акт всегда наступает. Ли хмыкнул и потрепал кобылу по шее, в этот раз он помнил если не всё, то главное. Мало того, память вернула то, что он забыл, вырвавшись с изнанки Лаик: свою кровь на клинке и братнюю – на мозаичном полу, обломки Победителя Дракона, огонь, который стал выходом из ловушки. Броситься в пламя и выбраться. Метаться меж сужающихся стен и сгинуть… но сейчас нужен не выход и не решение вселенских загадок, сейчас все проще. Заль должен увести свою сволочь за Кольцо, и желательно – всю, для чего нужно развернуть эту кошачью тучу! На Мельниковом нечто подобное уже было сделано, Савиньяк исходил из этого, хотя Ариго с Райнштайнером ничего не помнили и не понимали. Кто-то, скорее всего Придд, развернул смерч, который был посерьезней здешней вьюги, и тут же о своей удаче забыл. Теперь компания непомнящих пополнилась Вальдесом и, слегка, Салиганом. Этот бурь не будил, но, похоже, видел весенние промельки и знал, где носит Вальдеса. В отличие от самого Лионеля.

Треска мушкетов уже не слышно за дальностью. Но раз пушки еще бьют, значит, оборона держится, ворвись кадельцы в Вержетту, артиллеристам пришлось бы прерваться, чтобы не бить по своим. Канонада стихнет и тогда, когда Дювье с Мишелем выведут отряд в тыл непогоде.

Ледяной ветер усиливается, снежные заряды все чаще накрывают небольшую кавалькаду. Проныра отфыркивается, мотает головой и при этом топчет ту самую зацветающую ветропляску, о которой внезапно вспомнил Салиган, только травы тускнеют, их покрывает мелкая пыль, а порывы ветра вздымают сероватые облачка, закручивают слабые, пока еще слабые вихри. Полупрозрачные змейки и змеи танцуют по всей степи, наверное, так и должно быть.

Все больше серой пыли, все больше вихрей. Серые, расплывчатые, они спешат со всех сторон, становясь – нет, не туманом, катящимся по дрожащим травам облаком. Тучей! Наверняка, той самой. Небо впереди словно исцарапано, а горизонт начинает мерцать и ломаться. Проныре туда хочется не больше, чем тебе, но она идет, куда деваться, а вокруг носятся птицы. Не хищные, не страшные, а счастливые до полного равнодушия: сейчас это черное уйдет, и не важно куда, здесь всё равно солнце и можно кружиться, щебетать, гоняться за мухами…

Мутно-белое темнеет, наливается свинцом, в клубящемся месиве что-то вскидывается, будто мотнул гривой норовистый конь. Птиц больше нет, клубящаяся темнота вытягивается, припадает к земле. Она могла быть табуном, она бы и походила на табун, гуди земля от топота и доносись из валящей на запад-юго-запад лавины ржанье или то почти рычанье, которое издают вошедшие в раж жеребцы.

Не отрывавший взгляда от «табуна» Ли не сразу понял, что в изодранном, но всё еще солнечном небе вспыхнула алая звезда – значит, место схватки они обогнули. Савиньяк усмехнулся несвоевременным мыслям о прогулке среди цветов и послал кобылу в галоп, та вздохнула, но послушно приняла с места великолепным, впору потомкам Роньяски, скачком.

В лицо ударяет ветер, под копытами знакомо поет мерзлая земля, ставшая облачной грядой тьма отстает, по лицу хлещет сухим снегом. Таким обычным.

– Все, как вы говорили, – докладывает Дювье. – То есть эти… те, кого не накрыло пока, лютуют, а которые в снегу – притихли.

– Где мы? – Вокруг беснуется вьюга. Не такая, чтобы убить, но разглядеть выходит разве что всадников эскорта. – И где заячьи подкрепления?

– Где тебе и хотелось, – радует дукс. – Мы, если тебе вдруг интересно, тут, Вальдес с Томасом там. Буря, кстати, адмиралушку разлюбила, и так ему и надо. Дальше-то что? Погодка, прошу заметить, не из лучших.

– В какой стороне Вержетта?

– В прежней, – Раймон махнул рукой влево-назад, – могла бы, уползла подальше от обоих, я про Заля со Стоунволлом.

– Я спрашивал о подкреплениях.

– Так Дювье же сказал – встали и греться наладились.

– Обойдутся. – Сорвалось! Эспера даже не возвращает, вышвыривает. Само по себе это прекрасно, но за жемчугом ныряют не с пузырями, а с камнем. – Дювье, возьмите мою лошадь в повод. Раймон, за что ты предпочитаешь проливать кровь?

– А я предпочитаю?

– Несомненно.

– Тогда за вечные ценности. Ну те, что у тебя в сумочке.

Черные глаза равнодушно смотрят на серебристый снег, а серебряные? Оборотная сторона гальтарского лика дрожит и корчится, словно древний мастер создал ее из дыма. Из черно-синего кипенья вскидываются, трясут кудлатыми гривами почти конские головы. Земля теперь, как и положено, стонет, а свист ветра сменяется храпом. Табун, это все-таки табун, идет неспешной рысью; он огромен, чудовищно, невозможно огромен, его не прокормит не то что Старая Эпинэ – вся Вараста, но эти кони не нуждаются в траве.

Свинцовая жуть уверенно валит мимо, остановить ее невозможно, а повернуть? Ты не знаешь, не можешь знать языка тех, кто сотворил подобное, но картину или статую понять проще, чем музыку и тем более – поэму на чужом языке. Так почему бы тем, кто приходит и уходит, творя и разрушая, не оказаться… художниками? Они позаботились, чтоб ты встретил то, с чем знаком и с чем совладаешь. Тебя здесь нет, и ты есть, тó же и с бурей. Ветер смертному не унять и не оседлать, а лошадь можно, хотя Валентин на Мельниковом наверняка видел нечто другое, с чем смог справиться, да и ты сам… Ты видел камин, ты его зажег и вырвался из галереи мерзостей; ты видел закатную башню, и ты на нее поднялся, теперь перед тобой табун, который надо развернуть. Отлично, ты его развернешь и погонишь за уже синей звездой, а пока – кентером вдоль растянувшейся, сколько хватает глаз, тьмы, она не может быть бесконечной.

Шея Проныры взмокла, кобыле было страшно, как и самому Ли, но они нагоняли голову табуна, и нагоняли стремительно. И столь же стремительно иссякала весна. Трава становилась пылью, пыль – снегом, а кони-тучи меняли масть. От иссиня-черных к мышастым, от мышастых – к серым в яблоках, светло-серым и, наконец, невозможно белоснежным. Такими рисуют крылья ангелов, так порой сверкают в полете перья чаек и блестят в большие морозы снега.

Снежный табун валил снежной же равниной, сбоку еще вспыхивало солнце, но серое неотвратимо переползало наверх, становясь тем, что было бы небом, не будь оно кошмаром, но голубоватая звезда на нем как-то держалась. Отлично, теперь дело за вожаком. Огромный, больше любого тяжеловоза, и при этом сложенный как мориск, он как раз выяснял отношения с другим жеребцом, пониже, но помощнее. Бретеры изгибали шеи, становились лбами друг к другу, как спорящие коты, замирали и вдруг с ревом вскидывались на дыбы. Столкнувшись, кони опускались на все четыре ноги, поворачивали и бежали вперед до следующей сшибки. Думать, с какой скоростью твари помчатся за чужой кобылой, не хотелось. Огненному коню варастийка почти не уступала, не уступит и сейчас. В самом деле, кому по силам догнать молнию? Не туче же!

– Ну что ж, моя хорошая, – Ли тронул Проныру коленом, вынуждая перейти некую черту, – давай!

Варастийка не подвела: рыжая стрела ринулась вперед, обошла грозовой табун на полсотни корпусов, вылетела наперерез, вскинулась на дыбы и, заржав, понеслась в сторону, за звездой, вдруг полыхнувшей бешеной синевой.

– Может, хватит? – взмолился под кошачьи вопли Дювье. – Не вышло и не вышло… Выловим их, ну тех, кто от своих отстанет.

– Давай, я к зайчику, – Салиган зажимает руку платком, – прямо сейчас. Что ты не Эмиль, а Шарли не Шарли, они по таким погодам не разберут.

– Мост взорвем, – напоминает бывший сержант. – Готово же все!

– Нет. – Он попробует снова, эта тварь должна свернуть, и дело не в Зале: если сейчас выйдет, то… Рано загадывать! Сперва надо сделать. – Раймон, Дювье, повторяем.

Белоснежные гиганты продолжают свою то ли битву, то ли пляску, гнаться за кобылой они не желают. Остается развернуть вожака как-то иначе. В полях Эпинэ тебе бы такое не удалось, но здесь огонь становится дверью, а понсонья – лестницей. Страшно? Не страшней того, что уже за спиной. Нужно делать то, за чем пришел, или вовсе не приходить.

Которого же выбрать? «Мориска»! Хвататься за огонь страшно, хвататься за туман, за небытие страшней стократ. Если прогадаешь, затеряешься в рухнувших наземь облаках, задохнешься в воющем снегу, угодишь под свинцово-серые копыта… Чушь, ты должен, можешь и сделаешь! Табун подчинится, как подчинялись армии, и пойдет, куда нужно тебе. Вот за этой слабенькой звездочкой, что неспешно смещается к востоку.

Первой подчиняется Проныра, она опять не хочет идти и опять идет. Он тоже не хочет – и, сжав зубы, перепрыгивает на спину снежно-облачного зверя. Зверя? Все, слово сказано. Свист ветра становится конским храпом, пустота, которая тебя несет, наливается упругим холодом, как плотью. Это – тело, тело лошади, сразу мертвой и живой, вечной и живущей лишь миг. Она злится, она хочет пить, ее жажду утолит лишь пойло, которое она давно чует и к которому рвется. Ей нужно только оно, отвратительное, чуждое, желанное, ведь затем будет покой, будет свобода, танец ветра, игра звезд, блеск росы, облачные тени… Что-то возникнет, что-то исчезнет, не все ли равно? Главное, слизнуть брызги меда! Они малы, но их много, и больше всего там, куда она и бежала. Брызги сливаются в капли и лужицы, запах щекочет ноздри, скорее! Скорее туда…

– Направо! Направо, кляча твоя несусветная!

Ты не получишь своей отравы, ты ее обойдешь, вклинишься меж Вержеттой и «зайцами», отшвырнешь их от бедняги Стоунволла и погонишь к Кольцу. От тебя они побегут, им будет страшно, ведь табуна нельзя не бояться, хотя всех ему не перетоптать, как орлу не истребить мух. Дай вам волю, вы слизнете одного из пары десятков и полсотни из тысячи, а уцелевшие отлежатся и поволокут скверну в пока еще чистые городки и села. Нет, пусть убираются за Кольцо всей стаей, то есть армией. Там их для тебя не станет и ты уберешься, уснешь, исчезнешь!

Ты поворачиваешь, поворачиваешь, поворачиваешь, земля мешается с небом, меняется местами, что-то свищет, в глазах туман, туман везде. Ничего нет, и есть все, есть бег и есть долг. Удастся вырваться – будет о чем подумать, нет… Салиган с Вальдесом должны что-то запомнить, а Рокэ – понять.

Сколько это будет продолжаться? Что будет, когда все кончится? К каким огням тебя вынесет, если вынесет? Впереди мерцает голубая искра, значит, табун летит, куда требуется. Где-то под ногами снег и земля, а сквозь метель пробиваются лошади из крови и плоти. Тот же ветер, что загонял «зайцев» к Вержетте, теперь гонит их прочь. День еще не кончается, к ночи кадельцы успеют добраться до Кольца, а сейчас они откатываются от города, с оторопью оглядываясь на танцующие снежные смерчи.

Хватит ли у тебя сил? Хватит ли ума у Дювье? Хватит! Потом ты обретешь право упасть и сдохнуть, а сейчас – держись и гони табун. Дышать трудно, соображать – тем паче, сердце заходится, лицо словно корой облепило, ничего, потерпишь! Когда получается, всегда трудно. Когда лезешь в гору, сворачиваешь камни, волочешь на себе то, что нельзя бросить, но сколько можно? Вернее, когда можно… Когда можно подумать о возвращении, ведь умирать на земле, вдыхая пороховую гарь, – счастье. Если сравнивать просто смерть и это слияние с пустотой… Ты пока держишься, зато звезда… Звезда резко вздрагивает, замирает на месте, гаснет. Всё, дело сделано, пора выбираться, понять бы еще как.

6

Заставить тварь уйти на десяток корпусов вперед и сдать в сторону? Нет, тогда табун тоже наддаст, повернет – и начинай все сначала, да ведь теперь и не начнешь! Маяка больше нет, без него промахнешься. В галерее у тебя был огонь и хоть какое-то время, а здесь что? Кровь? Ну да, отличный способ затянуть в эту жуть братьев с матерью. Исключаем.

Соскочить наудачу и наверняка угодить под копыта или то, что кажется таковыми? Скакать, пока скачется, и будь что будет? Бури рано или поздно иссякают, но куда тебя успеет затащить? Хоть бы какой-нибудь обрыв попался, или дерево, или мост, или море… С закатного маяка море было видно просто отлично, но он вслед за Вальдесом влетел сперва в нечто рассветное, а потом и вовсе неясно куда. Маяков в здешней мути нет, и гореть тоже нечему, кроме твоей крови, но ее лить нельзя. А что в этом мареве можно, когда ты есть и при этом тебя вроде и нет?

Снежный табун уверенно прет вперед. Живого тебя уже сто раз сбросили бы и добили, живые кони давно бы выдохлись, но тучам для бега нужен лишь ветер, они не устают, а тебе… Будь логичен, вассалу Молний нужны молнии. В Зимний Излом они тебя догнали и проводили, ведь ты пустил в ход собственную кровь, но кровь без памяти ничто. Память!.. Полыхающий костер…

Память…

Долог бой, клинок остер.

Память…

Вместе с кровью с сердца стер

Память…

– Вот и тебя зацепило, – Росио ловит бокалом луч падающего за каштаны солнца. Алого, завтра будет ветер. – Теперь неделю рифмовать будешь.

– Вряд ли, я стихов не пишу.

– Ты их не записываешь, но это хуже стихов, это судьба. От нее не отцепишься, но спеть можно.

– Так в чем же дело?

– В словах. – Огненная тревожная звезда рвется сквозь алатский – в Сэ другого не держат – хрусталь. – Твоих. Сочиняй, а я гитару настрою…

– О чем сочинять-то?

– Да хоть о закате. Он такой окровавленный.

– Это к ветру.

– Отлично… Окровавленный закат. Ветер.

– Грома близкого раскат. Вечер.

– Да услышит брата брат. Вечно…

Тех, кто нужен, не зовут, те, кто нужен, приходят сами. Проныра выскакивает из серой мглы и, вытягивая шею, почти стелется над снегами. Мгновенье назад ее не было, теперь есть. Золотая варастийка приближается стремительно, ее по-прежнему не замечают, но тем лучше. Прощай, Зверь, несись к своей скверне сам.

В родном Савиньяке он бы на подобный прыжок не отважился, здесь другого выхода нет. Руки хватают рыжую гриву и становятся видны; ощущать под собой спину лошади – быть живым. Скорее! Вперед и наискосок, прочь с дороги табуна. Свист ветра, дальний гром, алая вспышка становится звездой. Неужели он ошибся? Неужели нужно назад и всё заново? Нет, из мглы проступает башня с алым солнцем на вершине, такая знакомая!

Черный маяк на горизонте, черные птицы в вернувшемся небе, под ногами – выжженная земля, мимо по оврагу катится туман, на твоей рубахе кровь, вдали громовые раскаты, башня далеко и близко, солнце становится сердцем, ветер – пеплом. Рядом, совсем рядом, бьет рогатая молния, так это грозы выжгли травы? И травы ли?

Да услышит брата брат… Вечно!

7

Холодно… Очень холодно и тихо, но снег на лице тает, значит, жив.

– Проснулся? Вот и славненько!

– Ох, слава Создателю!

Он в седле, вокруг все свои – Раймон, Мишель, Дювье… Проныра стоит, опустив голову, на серый снег падают розоватые хлопья.

– Она… скакала?

– Мы все скакали, вслед за тобой. Потом она стояла, ты сидел, а мы прыгали вокруг. Дювье аж испугался.

– Тут испугаешься. Монсеньор, вы бы спешились… Ее ж поводить надо!

Спешиться? Прямо сейчас? Рукой шевельнуть, и то трудно. Ничего, смог развернуть бурю, сползти с седла тоже сможешь, уже смог… Теперь обнять лошадь за шею. Чтобы не упасть и чтобы сказать спасибо, ее ведь никто не спрашивал, хочет ли она нестись тропами Зверя.

Под сапогами скрипит, будто выговаривая, снег, незримая игла резко колет висок, в глазах рябит, но красное солнце над черным гребнем перелеска видно отчетливо, а туча – туча заметно отдалилась, причем в правильном направлении. И ветер ослаб, плащи треплет, но так, без злобы. Артиллерии тоже не слышно, только кони железом звякают и кот орёт! Они, конечно, от Вержетты прилично отмахали, но пушечные басы разносятся далеко. Значит, бою конец, значит, получилось!

– Монсеньор, я и не знал, что ваша того ж завода, что и монсеньоров!

– Что?

– Простите, запутался. Только сейчас разглядел, на вашей то же клеймо, что у Дракко. Полумориска Монс… герцога Эпинэ.

– Лэйе Астрапэ! – Рогатая молния на золотистой шкуре. Словно всегда тут была, хотя в саду у старухи Проныра клейма еще не носила. Что ж, вот тебе и доказательство, только чего?

– Монсеньор, вы что-то сказали?

– Возвращаемся.

– А вы как?

– Отлично.

Разбираться с сегодняшним приключением придется долго, но главное он, кажется, понял! Остается еще раз проверить на себе, а потом, если потребуется, на Талиге. Окровавленный закат… Вечер.

Санкт-Петербург – Москва, 2009–2018

Приложения

Приложение 1

Усач шипогрудый блестящий больнокусающий, превеликий как Бабочка. Известен также под краткими наименованиями королевский усач и марагонский дровосек. Как отмечается в некоторых бестиариях, этимология полного названия жука не вполне ясна, так как никакого сходства с бабочками у этого усача не заметно.

Самый крупный из известных жуков Золотых Земель. В пересчёте на наши единицы измерения, самки могут достигать длины 16 сантиметров и весят до 25 граммов, самцы несколько меньше, сантиметров 10–12, но зато обладают длинными усами, превосходящими длину их тела (у самок усы лишь немного заходят за середину надкрыльев). Брюшко жука продолговатое, узкозакруглённое, снизу смоляно-чёрное с металлическим блеском. Надкрылья золотисто-каштановые, с продольным рельефом, слабо иридируют при солнечном свете. Грудь тёмная с металлическим синеватым или зеленоватым отливом и четырьмя золотистыми глазчатыми пятнами, выпуклая. У свежевыведшихся особей спинка покрыта золотистым пушком, который, однако, быстро стирается. Углы переднегруди оттянуты в мощные короткие шипы, расположенные под углом в 45 градусов к продольной оси тела. У самцов у основания бокового шипа расположен ещё один небольшой шип, а боковые края переднегруди слабо зазубрены. Переднеспинка сильно покрывает голову. Голова тёмная, с золотистыми фасеточными глазами, жвалы серповидные, очень мощные, зазубренные, у самцов крупнее, чем у самок. Ноги мощные, чёрные либо тёмно-тёмно-каштановые, с металлическим отливом. Коготки цепкие.

Очень редкий и скрытный жук, ведёт преимущественно сумеречный образ жизни (за исключением брачных турниров, о которых ниже, когда жуки могут быть активны и днём). Заметить гигантского усача можно или в полёте, когда он с гудением петляет между деревьев, или во время вышеупомянутых турниров. Обнаружение этих жуков при иных обстоятельствах возможно лишь в редком случае и при большом везении. Обитают гигантские усачи в ненарушенных еловых лесах севера Талига, Марагоны и, в меньшей степени, Дриксен, не проникая, однако, в самые северные их части. Жуки любят горные склоны, на которых можно чаще найти большие сухостойные деревья. В лесах вблизи человеческих поселений, прочищенных рубщиками от старых сухих стволов, марагонский дровосек практически не встречается.

Личинки живут в сухостойных елях, питаясь их древесиной и пробуравливая ходы. В живых, даже ослабленных, но ещё способных выделять смолу деревьях они не селятся. Не устраивает их и подгнившая древесина, так что в стволы, лежащие на земле, марагонские дровосеки яйца не откладывают. Однако в первые годы после падения ствол остаётся пригодным для их обитания, так что если в упавшем дереве уже жили личинки, то, скорее всего, они сумеют завершить своё развитие. Очевидно, что, если личинки сильно подточат сухостойную ель, это может ускорить её падение. Существует некий механизм защиты от такого развития событий: в кладке гигантских усачей не так много яиц, и при их откладывании они стараются избегать стволов, в которых уже обитают другие личинки. Здесь мнения съентификов расходятся: одни утверждают, что поедающие древесину личинки жука выделяют пахучий секрет, информирующий взрослое насекомое об их присутствии, другие же полагают, что севший на ствол усач способен различать звуки, издаваемые грызущими дерево челюстями. Действительно, доносящийся при этом из глубин сухой ели слабый скрип порой доступен даже для человеческого уха. Жучиха откладывает яйца на поверхность дерева, и они имеют цвет сухой еловой древесины, что помогает скрывать кладку от птиц, которые охотно склюют крупное, с пшеничное зерно размером, яйцо. Вылупившаяся из яйца личинка съедает его оболочку, после чего немедленно вгрызается в древесину и уходит в её толщу. Поедание оболочки очень важно, так как на ней находятся цисты особых простейших, отрыгнутые самкой из своего желудка (для чего она берёт каждое яйцо своими челюстями и выделяет на него капельку секрета). В кишечном тракте личинки простейшие-симбионты выходят из цист и помогают ей усваивать перемолотую челюстями древесную труху, разлагая древесную клетчатку и получая за то свою долю питания. Позже они сохранятся в куколке и перейдут в кишечник взрослого жука. Выросшая личинка напоминает толстого мягкого желтовато-белого червя длиной до пятнадцати сантиметров, с маленькими лапками, тёмно-медовыми сильно хитинизированными переднегрудью и головой и мощными жвалами. Перед окукливанием личинка выгрызает в дереве горизонтальную продолговатую камеру, перпендикулярную краю ствола и отделённую от его поверхности полусантиметровым слоем древесины. После чего она располагается головой к получившемуся тупику и окукливается. Происходит это осенью, а весной из куколки выходит жук. Выведшемуся жуку остаётся прогрызть небольшую толщу дерева прямо перед собой, и тогда он обретает свободу.

Личинка развивается в стволе несколько лет, так что в среднем одна сухостойная ель служит домом для одной, редко двух кладок дровосека. Такая довольно узкая ниша обитания личинок и высокая требовательность к незаселённости стволов при откладывании яиц во многом определяют крайне невысокую численность этих жуков, а освоение лесов людьми, в том числе прицельная рубка сухостоин на дрова (дабы не изводить на это живые деревья) грозят ещё больше подорвать их численность.

Взрослые жуки выходят из куколок весной и живут от двух месяцев до двух лет. Это связано в первую очередь с тем, удастся ли им размножиться в своё первое лето. Спаривание жуков происходит только на том дереве, которое самка сочтёт подходящим для откладки яиц. Обнаружив такое, она садится на ствол и начинает выделять специальные пахучие вещества, привлекающие самцов. Самцы способны чуять такой запах издали, даже сильно разбавленным, и летят на него. Если на душистый зов самки является несколько претендентов на её благосклонность, между жуками происходит настоящий турнир, в котором каждый старается сбросить соперника вниз со ствола дерева. Во время схватки жуки наскакивают друг на друга и пытаются сбить противника с опоры своей массой. Любопытно, что свои мощные челюсти, способные причинить сопернику нешуточные травмы, усачи при этом не используют. Говорят, стук сталкивающихся жучиных тел легко различим с расстояния в несколько десятков шагов, и он будет отчётливо слышен всякому человеку с нормальным слухом, остановившемуся у основания ели, на которой разыгрывается турнир. Жучиха же достаётся победителю. Копуляция продолжается до получаса, после чего самка приступает к откладке яиц.

Некоторые самки, отчаявшись самостоятельно найти будущий дом своему потомству, пытаются захватить дерево у более удачливой соперницы: учуяв запах, коим та приманивала кавалеров, они тоже летят на него. Если первооткрывательница драгоценной сухостоины обнаруживает пиратку, она покидает сражающихся в её честь кавалеров и стремится выставить незваную гостью вон. И тут уже, в отличие от во многом ритуализированных схваток самцов, челюсти вполне идут в ход, так что исход таких стычек может оказаться плачевным для обеих сторон. Возможно, потому подобные «пиратские рейды» не особенно распространены в поведении жуков, и только немногие из самок отваживаются на них.

После спаривания и откладки яиц жуки становятся неактивны и через несколько дней погибают. Оставшиеся же без пары самцы и самки продолжают питаться нектаром (который они поедают вместе с цветами) и забродившим соком, выступающим на стволах некоторых лиственных деревьев. Самки ещё в небольшом количестве поедают гнилую древесину, подкармливая симбионтов, которых потом, если им повезёт, перенесут на яйца. Самцы такого не делают, и из их кишечника ненужные им симбионты вскоре исчезают. Осенью жуки уходят на зимовку, укрывшись в гнилой древесине, которую они находят на дне дупел или же в трухлявых стволах, в которых усач выгрызает зимовальную камеру. Возможно, то малое тепло, что выделяет гниющее дерево, помогает им пережить зиму. Весной они пробуждаются и, вместе со вновь вылупившимися жуками, повторно пытаются найти себе пару. Этим летом, они, очевидно, погибают в любом случае, хотя вопрос о том, способен ли марагонский дровосек вторично зазимовать, не считается окончательно разрешенным. Поскольку жуки не повреждают деловую древесину живых деревьев и человеческие постройки, хозяйственное их значение оказывается равным нулю. Поэтому местные жители, хотя и видали изредка таких жуков, не придавали им особого значения и даже не удостоили собственного имени. Первый экземпляр марагонского дровосека в руки сьентификов был передан лишь в начале текущего Круга Ветров.

Приложение 2

Хронология цикла

«Красное на красном»

397 год Круга Скал

1-й день Осенних Волн

В Олларию, столицу королевства Талиг, в сопровождении опекуна графа Ларака приезжает юный герцог Окделл, сын погибшего мятежника Эгмонта. Окделл должен пройти обучение в школе оруженосцев Лаик, обязательное для юношей, принадлежащих к знатнейшим семействам Талига. Негласный лидер оппозиции кансилльер Талига Август Штанцлер тайно встречается с Окделлом и дает ему совет во время обучения держаться особняком от однокорытников и избегать конфликтов. Принц Альдо Ракан, последний потомок свергнутой почти Круг назад династии, живущий под покровительством Эсперадора в Святом граде Агарисе, заключает сделку со старейшинами таинственного народа гоганов. Гоганы обещают принцу талигойский престол в обмен на некое «право первородства» и ныне покинутую древнюю столицу Золотой анаксии Гальтару. В скрепляющем сделку ритуале принимает участие девушка Мэллит, которая отныне становится магическим Щитом Альдо Ракана. Мэллит с первого взгляда влюбляется в Альдо, а в нее влюбляется Робер Эпинэ, друг и сподвижник Альдо, будущий Повелитель Молний. Во время ритуала Робер видит в аре, священном гоганском артефакте, события, предшествовавшие захвату престола Франциском Олларом.

2-й день Осенних Волн

Герцог Окделл при поступлении в Лаик присягает королю Фердинанду, однако эта присяга для него, как для тайного эсператиста, не является действительной.

398 год

Ночь с 17-го на 18-й день Зимних Скал

Альдо Ракан заключает договор с магнусом Клементом, главой эсператистского ордена Истины. Клемент обещает Альдо корону, а взамен требует Ноху, старинное аббатство, расположенное в нынешней столице Талига Олларии.

1-й день Зимних Ветров

В Лаик объявляется шутник, называющий себя Суза-Муза-Лаперуза граф Медуза из Путеллы. Суза-Муза начинает преследовать начальника Лаик, неумного, трусливого и вороватого капитана Арамону.

8-10-й день Зимних Ветров

Церемония представления наследника престола Талига принца Карла высшим военным. Арамона опозорен Сузой-Музой прямо во дворце. В результате обыска в Лаик обнаружены улики, указывающие на то, что Сузой-Музой является Ричард Окделл, однако ответственность за розыгрыши берут на себя пятеро его однокорытников – братья Катершванц, Арно Савиньяк, Альберто Салина и Паоло Кунья. Разъяренный Арамона запирает всех в так называемой Старой галерее. Суза-Муза, так и не раскрыв своего инкогнито, приносит заключенным ужин и обещает подтвердить их алиби, после чего объявить о своей кончине. Наказанные унары наблюдают шествие призраков со свечами. Священник Лаик, протеже Сильвестра отец Герман выпускает узников из галереи и разгоняет по своим комнатам. Ночью Окделла навещают Паоло и отец Герман, они дают Ричарду странные советы, после чего бесследно исчезают.

11-й день Зимних Ветров

Альдо и Робер посещают астролога Премудрого Домециуса и заказывают у него гороскопы.

12-й день Зимних Ветров

В дом Альдо пробирается неизвестный вор и похищает старинную шкатулку. Бабушка Альдо, урожденная алатская принцесса Матильда Мекчеи, убивает вора из пистолета.

13-й день Зимних Ветров

Мэллит, тайно покинув отцовский дом, находит Эпинэ и просит защищать Альдо от возможных покушений.

5-й день Весенних Ветров

Кузен Ричарда Реджинальд Ларак проводит юношу к кансилльеру. Штанцлер говорит Ричарду о желательности его пребывания в столице и заверяет, что его службу как оруженосца примут Люди Чести – сподвижники и единомышленники Эгмонта Окделла.

20-й день Весенних Ветров

Фактический правитель Талига кардинал Сильвестр (Квентин Дорак) получает из Агариса сведения об активизации врагов Талига и их связях с Альдо Раканом.

21-й день Весенних Ветров

Во время Высокого совета кардинал Сильвестр прилюдно объявляет, что присутствие герцога Окделла при дворе весьма нежелательно.

2-й день Весенних Волн

Реджинальд от имени Штанцлера сообщает Ричарду, что ему придется вернуться домой, поскольку Люди Чести к открытому противостоянию с кардиналом не готовы.

3-й день Весенних Волн

День святого Фабиана. Люди Чести, как и предупреждал Штанцлер, не отваживаются нарушить приказ всесильного кардинала. Ричарду Окделлу предлагает службу убийца его отца, Первый маршал Талига, герцог Алва. Находящийся в смятенных чувствах Окделл приносит ему присягу.

4-й день Весенних Волн

Ставший оруженосцем Алвы Окделл встречается с графом Штанцлером в его доме и выслушивает наставления.

9-й день Весенних Волн

День рождения королевы Катарины. Рокэ Алва в сопровождении оруженосца наносит визит королеве и преподносит ей легендарный драгоценный камень – алую ройю.

10-й день Весенних Волн

В Агарисе умирает покровитель бабушки Альдо Эсперадор Адриан. Ночью Агарис покидают крысы. Проснувшийся Эпинэ из жалости отбирает у трактирного кота раненого крысенка.

23-й день Весенних Волн

Ричард Окделл в компании кузена Реджинальда посещает петушиные бои, на которых внезапно появляется его враг по Лаик Эстебан Колиньяр. Следуя совету Штанцлера всячески избегать ссор, Ричард уходит, не дождавшись окончания состязания. В уединенном месте на Окделла нападают разбойники, Ричард принимает неравный бой, но ему на помощь приходит неизвестный стрелок. Двое из нападающих убиты на месте, остальные, заслышав приближающиеся шаги, скрываются.

10-й день Весенних Молний

Робер Эпинэ в качестве личного представителя Альдо Ракана отбывает в Кагету к казару Адгемару. Первым шагом в свержении династии Олларов должно стать разорение Варасты, основной житницы Талига.

18-й день Весенних Молний

Ричард Окделл проигрывает в кости Эстебану фамильный перстень и надорского жеребца Баловника.

19-й день Весенних Молний

В салоне баронессы Капуль-Гизайль, самой дорогой куртизанки Олларии, начинается беспрецедентный карточный поединок между нынешним покровителем баронессы виконтом Валме, наследником одного из самых влиятельных аристократов юга страны графа Валмона, и комендантом столицы графом Килеаном-ур-Ломбах, господином Эстебана Колиньяра. Валме проигрывает, но в игру, пользуясь правом взять на себя долг выбывающего, вступает Алва и, к радости Валме и облегчению семейства Капуль-Гизайль, переламывает ситуацию. Не располагая нужной суммой, Килеан ставит на кон фамильный бриллиант и проигрывает; в качестве выкупа Алва требует перстень Окделлов и Баловника. Алва возвращает Окделлу перстень и коня, которого с нарочным отправляют в Надор. Штанцлер жестко выговаривает Ричарду за проигрыш, предостерегает от сближения с Алвой и рассказывает о неразделенной любви графа Килеана-ур-Ломбах к баронессе Капуль-Гизайль.

2-3-й день Летних Скал

Капитана Арамону в его доме неожиданно посещает отец Герман, а в конюшне капитана появляется загадочная пегая кобыла.

Вернувшись из Олларии, жена капитана Арамоны Луиза, внебрачная дочь графа Креденьи, обнаруживает, что муж исчез, слуги сошли с ума и вообразили себя крысами, а в доме и конюшне наблюдаются явственные признаки визита нечистой силы.

9-й день Летних Скал

Август Штанцлер устраивает встречу Окделла с королевой Катариной в аббатстве Святой Октавии. Королева проявляет участие к юному герцогу и рассказывает о судьбе наследника Приддов, совращенного Алвой и убитого собственной семьей. Кардинал Сильвестр на основании донесений из Агариса принимает решение об устранении Альдо Ракана и отправляет своему резиденту Мишелю Зевану соответствующий приказ.

15-16-й день Летних Скал

Эстебан Колиньяр и его приятели провоцируют Окделла на «семерную» дуэль, намекнув на противоестественную связь оруженосца с господином. В дуэль вмешивается внезапно появившийся Алва, который убивает Эстебана и разгоняет остальных участников. Растерянный Окделл бросает вызов встрявшему в «дело чести» Алве, тот его принимает, но с условием: сперва он научит Ричарда должным образом владеть шпагой.

17-й день Летних Скал

Алву срочно вызывают во дворец, но он, будучи пьян, в издевательской форме отказывается.

18-й день Летних Скал

На Совете Меча, собранном в связи с набегами агрессивного племени бириссцев на Варасту, король Фердинанд требует объяснений у посла принявшей бирриссцев под свою руку Кагеты. Посол казара Адгемара уверяет, что Кагета не имеет к набегам никакого отношения, а посол основного врага Талига, империи Гайифа, напоминает, что Золотой договор запрещает вторжение в горную Сагранну иначе чем по просьбе и для защиты обитающих там мирных племен. С подачи герцога Придда и при поддержке королевы Катарины Алва получает полномочия Проэмперадора Варасты и обещает до зимы покончить с набегами, хотя большинство присутствующих, включая Сильвестра, считает это невозможным. Кардинал Сильвестр упрекает Алву и напоминает ему о нерушимости Золотого договора. Алва подтверждает свое обещание очистить Варасту и заверяет Сильвестра, что не намерен нарушать Золотой договор.

23-й день Летних Скал

Штанцлер при помощи письма об опасной болезни герцогини Окделл пытается предотвратить отъезд Ричарда на войну, но по непонятной причине терпит неудачу.

1-й день Летних Ветров

В Кагете Робер Эпинэ встречается с казаром Адгемаром и получает похожее на предписание приглашение осмотреть Барсовы Врата, неприступную крепость, запирающую главный проход в Талиг. Вернувшийся из дворца Эпинэ удивлен агрессией со стороны своей ручной крысы. Толмач-гоган связывает это с посещением дворца, забирает «помеченную» одежду Эпинэ и уносит, чтобы от нее избавиться. Утром Эпинэ узнает, что толмач убит.

19-20-й день Летних Ветров

Епископ Варасты Бонифаций представляет Алве двоих таможенников, Жана Шеманталя и Клауса Коннера, уцелевших после бирисского налета. Алва вопреки мнению генерала Манрика производит таможенников в офицеры и поручает им командовать отрядами разведчиков. Утром Алва во главе небольшого экспедиционного корпуса, к которому присоединяется епископ Бонифаций, покидает столицу Варасты Тронко и направляется вдоль реки в сторону Сагранны.

9-й день Летних Волн

Конклав избирает нового Эсперадора. Никто из двух основных претендентов не может получить большинства, и Светлую мантию отдают дряхлому Юннию. Во время церемонии инаугурации Матильда Ракан видит сперва своего юного двойника, а потом Закатные Врата. Предпринята попытка покушения на Альдо и Матильду. Находящийся в именинном пироге яд достается собаке Матильды.

15-16-й день Летних Волн

Недовольный медлительностью и безынициативностью Алвы генерал Феншо самовольно покидает лагерь и отправляется в рейд, намереваясь захватить и уничтожить бирисский отряд, который на самом деле является приманкой. Заночевавший в степи отряд Феншо окружают превосходящие его численностью бириссцы, которых в свою очередь застает врасплох выследивший их Алва. После короткого боя бóльшая часть бириссцев перебита, уцелевшие взяты в плен. Феншо приговорен к смерти и расстрелян, несмотря на заступничество высших офицеров корпуса. Адуаны выражают полную поддержку действиям Алвы. Алва производит Шеманталя в генералы и поручает ему командование авангардом, а Коннер в чине полковника возглавляет разведку. Бирисские пленники после унижающей их достоинства процедуры (гордящихся своими сединами «барсов» обривают налысо) повешены. Окделл, будучи не в силах перенести зрелище казни, бежит в степь и на закате видит загадочную блуждающую башню. Заблудившегося беглеца находит и возвращает в лагерь полковник Коннер.

19-20-й день Летних Волн

Пользуясь полномочиями Проэмперадора, Алва заключает союз с пастушеским племенем бакранов, вытесненным бириссцами в малопригодную для жизни Полвару.

22-й день Летних Волн

Алва объявляет своим офицерам о намерении вторгнуться в Кагету.

24-й день Летних Волн

В Барсовы Врата доставляют письмо, где Алва от имени короля неведомой Бакрии Бакны Первого предъявляет ультиматум Адгемару. В случае невыполнения предъявленных требований Бакна обещает в двухмесячный срок разгромить армию казара. Способ, которым воспользовался Алва для доставки послания, подрывает боевой дух защитников крепости. Робер Эпинэ знакомится с гайифским наемником артиллеристом Ламбросом.

24-й день Осенних Скал

Ночью внезапной атакой с применением обученных бакранских козлов Алва овладевает Барсовыми Вратами. Во время штурма отставшего от штурмовой группы Окделла спасает узнавший его Эпинэ. Эпинэ, потеряв коня, вместе с уцелевшими защитниками крепости отступает к Дараме.

6-й день Осенних Ветров

На Дарамском поле корпус Алвы последовательно разбивает казаронское ополчение и регулярную армию Адгемара. В ходе сражения Робер Эпинэ сражается бок о бок с бириссцами и заменяет их убитого командира. Адгемар с остатками войск покидает поле боя. Ламброс предлагает Эпинэ уехать с ним в Гайифу, Эпинэ отказывается и принимает предложение бириссцев стать их гостем.

7-й день Осенних Ветров

По приказу Алвы генерал Вейзель взрывает природную плотину, спуская воды горного озера в долину реки Бира, где расположены бирисские деревни. Алва отправляет Адгемару ультиматум, угрожая повторить взрыв на другом горном озере и уничтожить столицу Кагеты Равиат. Гостящий в бирисской деревне Эпинэ, увязав внезапно иссякнувшую реку с поведением лошадей и своей крысы, убеждает бириссцев и стоящего неподалеку лагерем Адгемара немедленно уходить. Беглецы едва успевают подняться на холм, как на долину обрушивается сель.

11-й день Осенних Ветров

Адгемар показывает Эпинэ ультиматум Алвы и поворачивает разговор таким образом, что Эпинэ, спасая своих кагетских и бирисских друзей, принимает вину за разорение Варасты на себя и соглашается быть выданным Алве.

21-й день Осенних Ветров

Адгемар не только выдает Алве Эпинэ, но и предъявляет отрубленные головы виновных в разорении Варасты, среди которых головы друзей Эпинэ. Алва заявляет, что войну ведет не Талиг, а королевство Бакрия, с которым и следует договариваться.

Король Бакрии провозглашает Суд Бакры – древнее испытание, в котором обвинитель, чью руку направляет бог бакранов, стреляет в священный плод, положенный на голову обвиняемого. Выстрел Алвы сбивает плод и убивает Адгемара. Эпинэ признают невиновным, наследник Адгемара Баата скрепляет мир с Бакрией рукой своей сестры Этери и клянется разорвать союз с Гайифой.

22-й день Осенних Ветров

Алва принимает участие в ритуальном гадании у священной горы бакранов. Заглянувший в алтарь Окделл теряет сознание, в бреду ему кажется, что он становится частью селя.

1-й день Осенних Волн

Алва отпускает Эпинэ и отдает ему Дракко, коня расстрелянного Феншо; Эпинэ вместе с бакранским посольством уезжает в Равиат.

15-й день Осенних Волн

По дороге на зимовку в Тронко Алва и Окделл становятся свидетелем боя двух птиц – золотистого орлана и ворона. Алва неожиданно меняет планы и объявляет, что возвращается в столицу. Окделл едет со своим господином.

«От войны до войны»

23-й день Осенних Волн

Заседание Высокого Совета Талига. Демарш Посольской палаты в связи с вторжением талигойской армии в Сагранну. Капитан королевской охраны (генеральская должность) Лионель Савиньяк по поручению Алвы оглашает его рапорт о Варастийской кампании и о заключении долгосрочного политического союза с королевством Бакрия.

10-й день Осенних Молний

Ставший выходцем капитан Арамона является к своему дому и, будучи отогнан с помощью старинного заговора, ухитряется увести свою любимую дочь – пятилетнюю Люциллу (Циллу).

11-й день Осенних Молний

Торжества в Олларии по случаю возвращения Алвы из Варасты. Король Фердинанд вручает Алве королевскую реликвию – Меч Раканов, почти сразу же жители Олларии наблюдают редкое небесное явление – гало. Неизвестный из засады стреляет в Окделла, когда тот сопровождает своего господина, Алва закрывает оруженосца своим конем.

12-й день Осенних Молний

Штанцлер объясняет Окделлу, что покушение было фальшивым и за ним стоит Сильвестр, который хочет развязать себе руки. Кансилльер вновь предупреждает Окделла о недопустимости сближения с Алвой и настаивает на отъезде в Надор. Встреча Алвы и кардинала Сильвестра. Кардинал объявляет, что намерен избавиться от оппозиционно настроенной части аристократии, и предлагает Рокэ на некоторое время покинуть столицу, тот не возражает. В свою очередь Алва сообщает Сильвестру, что истинной целью стрелка был Окделл и что это не первое покушение. Кардинал соглашается с Алвой, что до выяснения обстоятельств Окделлу лучше отправиться домой.

399 год

3-й день Зимних Скал

Эпинэ возвращается в Агарис и навещает Матильду и Альдо. Ночью он видит из окна странную пару – словно бы спящего мужчину в плаще и маленькую девочку в ночной сорочке, едущих вдвоем на пегой кобыле.

4-й день Зимних Скал

Заболевшему горной лихорадкой Эпинэ кажется, что он мечется в лабиринте среди сужающихся заплесневелых стен, на которых нарисована пегая кобыла, из ловушки его выводит непонятно как оказавшийся рядом Алва. Эпинэ приходит в себя у гоганов. Старейшина агарисской общины Енниоль объясняет гостю, что его удалось спасти лишь с помощью магии. На запястье Робера проступил некий символ, который теперь скрывает надетый Мэллит золотой браслет. Ричард Окделл приезжает в Надорский замок.

15-й день Весенних Скал

В Олларии появляется посланник Эсперадора с предложением провести переговоры об улучшении отношений с Талигом. Кардинал дает согласие на приезд личного представителя Эсперадора, епископа Оноре, и в связи с этим откладывает планы по истреблению оппозиции с помощью созданной им Лиги во главе с фанатиком – епископом Олларии Авниром.

1-й день Весенних Ветров

Сестра Ричарда Айрис, слушая рассказы брата, заочно влюбляется в герцога Алву, а затем, неверно истолковав слова Реджинальда, приходит к выводу, что герцог Алва намерен сделать ей предложение. Вдовствующая герцогиня Окделл тоже воспринимает слова Реджинальда всерьез. Следует чудовищная ссора. Ричард Окделл спешно покидает Надор, пообещав сестре в скором времени забрать ее в Олларию. Реджинальд едет с кузеном.

8-й день Весенних Ветров

Принцесса Матильда получает приглашение от своего брата, великого герцога Алатского Альберта, вернуться на родину и понимает, что причину следует искать не в родственных чувствах, а в политике. Робер Эпинэ с помощью гоганов и их реликвии – ары пытается разбудить память своей крови. Ему кажется, что он, вскочив на огненного коня, мчится к башне на горизонте. Очнувшись, Эпинэ обнаруживает, что на браслете проступил древний знак Молнии.

12-й день Весенних Ветров

В Олларии проходят переговоры между Сильвестром и Оноре. Достигается соглашение о примирении эсператистской и олларианской церквей. Для придания договору естественности Сильвестр и Оноре договариваются провести религиозный диспут, использовав его в качестве средства публичного примирения церквей. Ричард Окделл приезжает в Олларию, в дом своего господина.

16-й день Весенних Ветров

Переехавшая с детьми в Олларию к матери Луиза Арамона добывает билет на диспут, перед которым знакомится с баронессой Капуль-Гизайль. В связи с внезапной болезнью Сильвестра олларианскую церковь на диспуте представляет епископ Авнир, который ведет себя крайне агрессивно, но диспут проигрывает. Реджинальд Ларак представляет Ричарда епископу Оноре.

17-й день Весенних Ветров

По столице распространяются слухи, что эсператистский епископ с помощью святой воды отравил детей. В городе начинаются погромы, в один из которых оказывается затянута отправившаяся в церковь госпожа Арамона, заметившая вокруг толпы странную зелень. Реджинальд Ларак приводит в особняк Алвы епископа Оноре с двумя сопровождающими.

18-й день Весенних Ветров

Лигисты, узнав о месте пребывания епископа, требуют его выдачи. Неожиданно появившийся Алва убивает предводителя лигистов, остальные уходят. Беспорядки в городе усиливаются. Епископ Оноре умоляет Алву вмешаться, тот сперва отказывается, но поздним вечером, неожиданно для епископа, взяв оруженосца и кэналлийскую охрану, уходит в город. Из-за бытовых ссор с соседями-лигистами дом госпожи Кредон, матери Луизы Арамона, помечен как гнездо еретиков. Луиза понимает, что утром их всех ждет смерть. Алва является в городские казармы, отстраняет от командования Килеана-ур-Ломбаха и поднимает гарнизон. Начинается планомерное уничтожение погромщиков. Окделл и солдаты встречают Циллу и сразу же видят в разгромленном доме фреску с пегой кобылой. Явившийся ночью Арамона предлагает Луизе с детьми уйти с ним. Луиза отказывается.

19-й день Весенних Ветров

В город входит заранее вызванная Алвой кавалерия Эмиля Савиньяка. Зачинщик и организатор погромов епископ Авнир уничтожен лично Алвой. Порядок в городе восстановлен. В предместье Алва и Окделл знакомятся с семьей госпожи Арамона. Желая произвести впечатление на старшую дочь Луизы, красавицу Селину, Ричард представляет Алве ее брата Герарда, мечтающего о военной карьере. Алва обещает помочь молодому человеку попасть в действующую армию. По приказу Алвы задерживают и вешают «Тень» – главу преступного сообщества Олларии – и его подручных, мародерствовавших в зажиточных кварталах. Алва передает знак власти «Тени» чем-то ему приглянувшемуся бывшему моряку по имени Джанис.

23-й день Весенних Ветров

На Тайном совете Штанцлер предъявляет поддельный приказ кардинала, предписывающий Килеану-ур-Ломбаху не покидать казарм. По версии кансилльера далекий от интриг Килеан поверил предъявленной епископом Авниром бумаге. Люди Чести ставят в упрек Алве промедление при усмирении беспорядков и явственно намекают на то, что Алва убил Авнира, чтобы тот не заговорил. В ответ Алва предъявляет королю черновики писем, из которых следует, что беспорядки организованы оппозицией и к ним причастны братья королевы Катарины. Фердинанд отдает приказ об аресте обоих Ариго и Килеана-ур-Ломбаха. После совета Рокэ признается Сильвестру, что письма им подделаны как контраргумент на ожидаемую им оправдывающую Килеана фальшивку, но в том, что братья Ариго и Килеан знали о готовящихся погромах, он не сомневается. Сильвестр, понимая, что жить ему остается недолго, приходит к выводу, что Алва должен стать, самое малое, регентом при малолетнем короле, для чего нужно устранить августейшую чету. Братья Савиньяк становятся маршалами, а Лионель – комендантом Олларии, место капитана королевской охраны получает сын тессория генерал Манрик.

23-24-й день Весенних Волн

Алва велит Окделлу пригласить к нему Герарда Арамону. Окделл отказывается от поручения, напоминая, что Герард – сын ненавистного Арамоны, и получает от своего господина резкую отповедь. «Тень» находит свидетеля сделки между наемным убийцей и незнакомцем, оплатившим покушение на Окделла. В отсутствие Алвы приезжает фальшивый гонец, якобы привезший срочное письмо из действующей армии. С помощью Штанцлера Ричард находит Алву в будуаре королевы и становится свидетелем любовной сцены. Магнус Истины Клемент приглашает Эпинэ в орденскую резиденцию и подвергает магическому допросу. Эпинэ удается сохранить доверенные ему тайны, причем из насланного кошмара его освобождает Алва. Уверившись в правдивости Эпинэ, Клемент его отпускает, но требует отдать отмеченный Молнией браслет. Эпинэ подчиняется – под браслетом не оказывается никаких знаков. Эпинэ сообщает Енниолю о допросе. Встреча происходит в доме некоей Лауренсии, с которой Эпинэ вступает в любовную связь. Ночью погибает семья Мэллит и сгорает ара. Сама Мэллит остается в живых, поскольку по непонятной ей самой причине тайно покинула дом. «Истинники» во главе с магнусом Клементом сходят с ума и воображают себя крысами. Мэллит приходит к Альдо, и тот просит Робера взять заботу о девушке на себя. Мэллит переодевают юношей и выдают за пажа Эпинэ. Катарина через посредничество однокорытника Окделла Валентина Придда назначает Ричарду свидание в аббатстве и рассказывает об унижениях, которые она вынуждена терпеть от Алвы.

5-й день Весенних Молний

Перед отъездом в Алат Матильда дает прощальный прием, на котором собираются проживающие в Агарисе эмигранты. Эпинэ, не в силах терпеть их присутствие, уходит к Лауренсии. Опоздавший к началу приема Альдо объявляет об убийстве возвращавшегося из Талига епископа Оноре.

7-й день Весенних Молний

Штанцлер склоняет Окделла к убийству Алвы, утверждая, что это единственная возможность спасти Людей Чести, и в первую очередь королеву, в которую юноша влюблен. После мучительных колебаний Окделл соглашается, и Штанцлер передает ему кольцо с ядом замедленного действия. Окделлу на удивление легко удается подсыпать яд в винную бутылку. Алва выпивает отравленное вино, после чего говорит, что знает о яде и о том, кто дал его оруженосцу. В отчаянье Окделл бросается на Алву с кинжалом, но тот легко обезоруживает Ричарда и вызывает слуг.

8-й день Весенних Молний

В Олларию возвращается виконт Валме. Встретив у дворца Алву и узнав, что скоро ожидается война, он высказывает желание присоединиться к Первому маршалу. Алва не возражает. Во дворце в присутствии Марселя и других придворных Алва затевает ссору с Людьми Чести и доводит дело до вызова на дуэль. Несмотря на то, что Алва заслуженно считается лучшим фехтовальщиком Талига, его противники выбирают дуэль до смерти, чем сильно удивляют секундантов.

9-й день Весенних Молний

К назначенному времени Алва не является. Его секунданты (Валме и генерал Манрик) сперва удивлены, затем начинают волноваться. Валме объявляет о своей готовности заменить Алву, но тот все же появляется, при этом братья Ариго и Килеан откровенно удивлены и напуганы его появлением. Алва по очереди убивает всех своих противников, после чего в сопровождении секундантов обеих сторон наносит оговоренный визит в дом Штанцлера, где фактически обвиняет кансилльера в организации мятежей и убийств, демонстрируя отобранное у Окделла кольцо. Доставленный во дворец Штанцлер при помощи королевы бежит из Олларии, воспользовавшись тайным ходом. Кардинал Сильвестр встречается с послом Великого герцогства Ургот. Посол просит военной помощи – Гайифская империя и Бордон готовят поход против союзного Урготу торгового города Фельп. Сильвестр соглашается за хорошую плату отправить в Фельп армию под командованием Алвы и талигойский флот. Алва появляется в доме Аглаи Кредон и предлагает Герарду Арамоне службу у себя в качестве порученца. Сильвестр поручает тессорию Леопольду Манрику проведение тайного расследования покушений на Алву. Расследование планируется использовать для уничтожения оппозиции.

10-й день Весенних Молний

На агарисском кладбище, куда Матильда пришла проститься с родными и Эсперадором Адрианом, она встречает священника-олларианца, который сперва принуждает ее запоминать странные вещи, а потом спасает от непонятной угрозы, заставив укрыться на могиле Эсперадора Руция, причем украшающий надгробие каменный лев превращается в воина, похожего на постаревшего Эпинэ.

11-й день Весенних Молний

В Олларии появляется сбежавшая из Надора Айрис Окделл и узнает, что брата в городе нет. Алва предлагает девушке вернуться домой, та категорически отказывается. Алва устраивает беглянку во дворец в качестве фрейлины. Луиза Арамона становится дуэньей Айрис, вместе с матерью ко двору попадает и красавица Селина.

12-й день Весенних Молний

Матильда, Альдо и Робер уезжают из Агариса в Алат. Вместе с ними уезжает и Мэллит. Матильда в считаные минуты понимает, что перед ней девушка, и решает объявить Мэллит своей воспитанницей. Доверенный слуга Алвы Хуан доставляет Окделла на границу с Агарией и вручает ему подорожную, деньги и письмо. Окделл должен немедленно покинуть Талиг, в противном случае он будет арестован. Ричард пересекает границу, так и не узнав, жив ли Алва или яд сделал свое дело. Алва в сопровождении Валме и кэналлийской охраны тайно выезжает в Фельп.

«Лик Победы»

23-й день Весенних Молний

На пути в Фельп Алва получает известия о том, что фельпский флот разбит, а город осажден.

3-й день Летних Скал

Алва появляется в Фельпе.

4-й день Летних Скал

По решению дуксии Фельпа Алва возглавляет оборону города.

18-й день Летних Скал

Матильда, Мэллит, Альдо и Робер добираются до замка Сакаци в Черной Алати.

Ночь с 18-го на 19-й день Летних Скал

В Фельпе осаждающие пытаются перекрыть Приморский тракт и полностью окружить Фельп. По приказу Рокэ генерал Вейзель, в свою очередь, взрывает скалы у тракта и обрушивает их на атакующих. Образовавшийся завал исключает возможность для осаждающих прорваться на Приморский тракт.

20-й день Летних Скал

Айрис Окделл, Луиза и Селина Арамона представлены ко двору и приняты в свиту королевы.

11-й день Летних Ветров

Проделав путь от талигойской границы до Агариса, а оттуда в Алат, Ричард Окделл появляется в Сакаци, где знакомится с Альдо и Матильдой.

12-й день Летних Ветров

В морском сражении заново построенный под руководством Алвы маневренный флот громит бордонскую эскадру. Сухопутная армия осаждающих под командованием гайифского маршала Карло Капраса оказывается в полной блокаде.

8-й день Летних Волн

Кардинал Сильвестр узнает о смерти опального герцога Эпинэ, деда Робера, одного из идейных вождей Людей Чести. Герцог Колиньяр претендует на наследство Эпинэ при живом внуке герцога, однако ни Сильвестр, ни иные влиятельные фамилии Талига не желают чрезмерного усиления Колиньяров. Лионель Савиньяк по формальному поводу вызывает на дуэль генерала Леонарда Манрика. Сильвестр, которому Манрики нужны для уничтожения Людей Чести, вынужден раскрыть Лионелю свои замыслы по смене династии и возведению на трон Алвы. Савиньяк соглашается не убивать Леонарда, кардинал делает вывод, что Лионель не возражает против его замыслов, и отводит Савиньяку роль кансилльера в будущем правительстве. После дуэли, на которой Манрик получает легкое ранение, Савиньяк отбывает в Надор, чтобы принять командование Северной армией. Бывший командующий, генерал Симон Люра, отзывается в столицу.

11-й день Летних Волн

В Фельпе отмечают древний праздник Андии, в котором принимают участие и талигойцы. Ночью в городе появляется девочка-выходец с таинственной пегой кобылой. Потерявший возлюбленную капитан Джильди не оказывается их добычей лишь благодаря вмешательству Алвы. В Олларии от сердечного приступа умирает кардинал Сильвестр.

12-й день Летних Волн

Выясняется, что исчезла капитан Зоя Гастаки, сестра бордонского дожа, попавшая в плен во время сражения. Прочие присутствующие в доме сошли с ума и вообразили себя крысами. Франческа Скварца, жена фельпского адмирала Скварца, ищет мужа, якобы уехавшего вместе с Джильди. Джильди полагает, что Скварца стал жертвой нечисти, Алва подозревает политические игры. Тессорий Леонард Манрик добивается от короля Фердинанда назначения себя кансилльером и при поддержке герцога Колиньяра становится фактическим правителем Талига. Колиньяр назначается обер-прокурором королевства и под видом следствия по делу о заговоре против короны занимается устранением политических противников.

1-й день Летних Молний

Алва получает королевский приказ оставить Фельп, но вместо возвращения в Талиг ему предписывается отправиться в Ургот для переговоров с Фомой о будущих совместных действиях. О смерти кардинала Сильвестра ему не сообщают.

5-й день Летних Молний

Алва оставляет службу Фельпу, но выкупает у города для своих целей три лучшие галеры с полными экипажами, среди которых и галера капитана Джильди «Влюбленная акула». Командующему талигойским флотом адмиралу Альмейде, чьи корабли еще не добрались до Фельпа, Алва передает с генералом Вейзелем приказ немедленно возвращаться на север, создав при этом видимость зимовки талигойской армады на острове Марикьяра.

7-й день Летних Молний

Отплытие Алвы и Валме на галере Джильди в Ургот.

12-й день Летних Молний

Манрик и Колиньяр обвиняют королеву в прелюбодеянии и участии в заговоре, но Фердинанд всего лишь помещает жену под домашний арест. Селина Арамона выражает желание разделить с королевой её заключение, Айрис и Луиза присоединяются к Селине.

14-й день Летних Молний

Алва встречается с герцогом Ургота Фомой и послом Талига графом Шантэри, от которых узнает о смерти Сильвестра и о случившихся перестановках.

Последняя неделя Летних Молний

Лионель Савиньяк наносит убедительное поражение армии Каданы, останавливая начавшееся вторжение.

24-й день Летних Молний

В Сакаци в день празднования Осеннего Излома Робер получает письмо от матери, из которого узнает, что его дед при смерти и желает видеть своего внука и наследника.

24-й день Летних Молний

Находящаяся под арестом Катарина провоцирует проведение обыска в ее покоях, что вызывает скандал и столкновение Леонарда Манрика с Айрис Окделл. Айрис прилюдно объявляет себя невестой герцога Алва. Робер Эпинэ уезжает из Сакаци. По дороге он подвергается нападению нечисти, его спасает сопровождавшая его от замка астэра, которая гибнет в схватке с Циллой. Робер встречает легендарную Осеннюю Охоту и с ее помощью за одну ночь добирается до родового замка в Старой Эпинэ. Выясняется, что дед давно мертв, а письмо от матери было подделкой.

1-2-й день Осенних Скал

От Никола Карваля, капитана гарнизона замка, Эпинэ узнает, что в провинции готовят восстание, а его видят вождем. Разочаровавшийся в идеях Людей Чести Робер склонен последовать совету матери и через посредничество графини Савиньяк примириться с Олларами. Осуществлению планов мешает появление королевских драгун, вызванных претендующей на титул родней. Командующий драгунами барон Райнштайнер не намерен передавать Робера в руки Колиньяра, но Эпинэ об этом не догадывается. Ночью родственник подбивает Робера на побег, тот соглашается, но, подавшись непонятному порыву, сворачивает с дороги и тем самым избегает устроенной охотниками за наследством засады. Вернувшись вместе с Карвалем в замок, Эпинэ видит повешенных слугами родичей и узнает, что опоенные драгуны зарезаны, Райнштайнер бежал, а заговорщики оповещены. Восстание начинается против воли Эпинэ. Эпинэ, чувствуя ответственность за родную провинцию и вставших под его знамя людей, возглавляет мятежников, не оставляя при этом надежды договориться с Савиньяками и Алвой.

8-й день Осенних Скал

В Олларии в связи с положением в Эпинэ собирается Совет Меча. После совета, на котором королева выступает против отправки армии в мятежную провинцию и предлагает остановить восстание путем переговоров, ее отправляют в знаменитую тюрьму Багерлее Айрис, Луиза и Селина отказываются покинуть Катарину и следуют за ней.

14-й день Осенних Скал

В Эпинэ отправляют армию под командованием Леонарда Манрика и генерала Люра. В одном из поместий Робер обнаруживает скрывавшегося там Августа Штанцлера и хочет его убить, бывшего кансилльера спасает Карваль. В Урготе на мистерии в честь дня рождения принцессы Елены предпринята попытка отравить принцессу бутафорскими лилиями. Покушение случайно срывает Алва, заменивший поддельные цветы живыми.

15-й день Осенних Скал

Королевские войска входят в Эпинэ и предъявляют ультиматум – немедленно сдаться. Робер не желает подвергать родную провинцию опасностям войны и не верит в возможность победы. Он решает дать королевской армии заведомо неудачный бой, после которого обманом увести восставших в Ургот и сдаться на милость Алвы.

19-й день Осенних Скал

Армии Манрика и Робера Эпинэ сходятся у леса Святой Мартины. Перед самым сражением к восставшим неожиданно присоединяются Альдо, Ричард и четверо знакомых еще по Агарису дворян. Альдо заставляет Робера, как своего маршала, дать древнюю клятву на крови. Ричард по собственной инициативе ее повторяет. В разгар сражения генерал Люра убивает Леонарда Манрика и заявляет о своей верности Альдо.

22-й день Осенних Скал

В замок Лэ, где после сражения разместились восставшие, прибывает группа гоганов. По их утверждению, именно гоганы обеспечили Альдо поддержку Люра и целого ряда гарнизонов, включая столичный. От Альдо требуется немедленное выполнение данных в Агарисе обещаний, но принц в приступе ярости убивает старшего из приехавших. Эпинэ, чтобы не оставлять свидетелей, вынужден при помощи Карваля убить остальных.

12-й день Осенних Ветров

Алва ночью тайно покидает Ургот. В Олларии узнают об измене Люра и разгроме королевской армии. Ночью временщики, захватив казну, преемника Сильвестра кардинала Агния и королевских детей, спешно покидают столицу. Фердинанд, не желая уезжать, прячется.

13-й день Осенних Ветров

Фердинанд освобождает из Багерлее королеву, Валентина Придда, ставшего после смерти отца герцогом, и других заключенных, после чего объявляет, что сам возглавит борьбу с мятежом. Следует назначение новых министров вместо сбежавших. Валме из оставленного Алвой письма узнает о его отъезде и решает последовать за ним. При помощи влюбленной в Ворона принцессы Елены он добивается помощи герцога Фомы.

14-й день Осенних Ветров

Валме с Герардом покидают Ургот.

15-й день Осенних Ветров

Маршал Генри Рокслей и ряд офицеров гарнизона и гвардии переходят на сторону Альдо, короля арестовывают прямо во дворце. В момент ареста короля сохранивший верность присяге теньент Давенпорт смертельно ранит Рокслея и бежит из дворца. Ночью оставшиеся верными присяге части гарнизона под командованием полковника Ансела прорываются из города и уходят на северо-запад, в Ноймаринен. Следовавший с ними Давенпорт отправляется на юг, чтобы найти Алву.

17-й день Осенних Ветров

Фердинанд подписывает отречение, Альдо вступает в Олларию.

21-й день Осенних Ветров

Давенпорт и Валме встречаются на Урготском тракте. После обмена новостями Герард отправляется в Фельп к Эмилю Савиньяку, а Давенпорт с Валме – в Тронко, к командующему Южной армией Дьегаррону.

22-й день Осенних Ветров

Рудольф Ноймаринен, вынужденно ставший в отсутствие Алвы регентом Талига, принимает решение сосредоточить усилия против угрозы со стороны Дриксен и Гаунау, а столицу предоставить Южной армии.

5-й день Осенних Волн

Альдо по совету Люра организует убийство офицеров и генералов, подкупленных гоганами и, чтобы добыть средства, объявляет о казни Фердинанда и заложников из числа богатых негоциантов, выставив заведомо невыполнимые условия их освобождения, главным из которых является требование к Алве сдаться на милость победителей.

8-й день Осенних Волн

Алва появляется на месте готовящейся казни, прорубается к эшафоту, убивает Люра и сдается, вынуждая Альдо сохранить жизнь Фердинанду и отпустить заложников. Присутствовавший при этом Валентин Придд оказывает Алве королевские почести. Робер Эпинэ по невысказанной просьбе Алвы берется позаботиться о его коне.

«Зимний Излом»

11-й день Осенних Волн

Альдо назначает перешедшего на его сторону барона Айнсмеллера цивильным комендантом столицы, а Никола Карваля – военным комендантом, с требованием подавить ко дню коронации любые проявления недовольства.

Ричард Окделл на правах хозяина вселяется в особняк Алва.

12-й день Осенних Волн

Райнштайнер доставляет к регенту Ноймаринену Манрика и Колиньяра, пытавшихся вывезти в Ардору детей Фердинанда, кардинала Агния и казну. Регент арестовывает временщиков и отправляет в Бергмарк под надзор маркграфа. Принц Карл и его сестры передаются на попечение герцогини Ноймаринен, старшей сестры Фердинанда. Кардинал Агний сохраняет свое положение. Следовавший вместе с временщиками граф Креденьи, отец Луизы Арамона, становится тессорием Талига.

18-й день Осенних Волн

Альдо собирает первый Высокий Совет, на котором объявляет о переименовании столицы в Ракану. Валме и Давенпорт добираются до Тронко и встречаются с командующим Южной армией Дьегарроном и епископом Варасты Бонифацием.

20-й день Осенних Волн

Первая после Надора встреча герцога Окделла с сестрой заканчивается для герцога неожиданно. Айрис прилюдно набрасывается на брата с обвинениями в предательстве и расцарапывает ему лицо.

21-й день Осенних Волн

Чарльз Давенпорт уезжает из Тронко на север с письмами к маршалу Лионелю Савиньяку. Герцог Окделл, находясь после встречи с сестрой в дурном расположении духа, провоцирует дуэль с герцогом Приддом. Как фехтовальщик Ричард сильнее, но Валентин избегает поражения, пустив в ход прием, показанный Алвой погибшему Юстиниану Придду. Реджинальд Ларак высказывает Роберу Эпинэ свое недоумение поведением новой власти по отношению к горожанам.

23-й день Осенних Волн

Валме узнает о схватке у эшафота и о том, что Рокэ находится в Багерлее. Виконт принимает решение ехать в Олларию и получает одобрение епископа Бонифация. Флот Альмейды возвращается на север и встает на якорь на тайной стоянке в Штернштайнен, на некотором удалении от порта и крепости Хексберг.

24-й день Осенних Волн

Робер Эпинэ принимает решение выручить Алву. Оброненная маркизом Салиганом фраза наводит Эпинэ на мысль связаться с Лионелем Савиньяком, последним покровителем баронессы Капуль-Гизайль. Эпинэ посещает салон Капуль-Гизайлей и знакомится с Марианной и ее супругом.

1-й день Осенних Молний

Валме в сопровождение отряда адуанов покидает Тронко. Направляющаяся в Олларию принцесса Матильда встречает кортеж нового эсператистского кардинала Талигойи Левия. Матильда и Левий продолжают путь в Олларию вместе.

3-й день Осенних Молний

Герцог Эпинэ привлекает Айрис Окделл к заговору с целью спасения Алвы. Объявляется об помолвке герцога Эпинэ и герцогини Окделл. Эпинэ договаривается с Реджинальдом Лараком, что тот, сопроводив кузину в Надор, где она должна согласно этикету находиться до свадьбы, отправится к Савиньяку. В Хексберг на военном совете маршал фок Варзов сообщает, что, по сведениям контрабандистов, в ближайшее время следует ждать нападения со стороны Дриксен, но о том, что посланный на юг флот вернулся, в кесарии не знают. Решено, что флот Альмейды останется в Штернштайнен, а дриксенские шпионы будут дезинформированы фельпскими моряками, якобы видевшими Альмейду на Марикьяре.

5-й день Осенних Молний

Маршал фок Варзов сообщает высшим офицерам Хексберг о поступке Алвы. В связи с угрозой не только морского, но и сухопутного нападения со стороны Дриксен талигойская армия не может оставить границу. Фок Варзов отбывает из Хексберг к своей армии. Айрис Окделл выезжает в Надор, где, согласно традиции, должна ждать жениха. Девушку сопровождают Реджинальд и госпожа Арамона с дочерью.

6-й день Осенних Молний

Военный совет у адмирала Альмейды.

9-й день Осенних Молний

Кардинал Левий и Матильда въезжают в Олларию. Левий отказывается благословить садиста Айнсмеллера и объявляет о своем намерении немедленно посетить Багерлее. Эпинэ принимает настоятельное приглашение кардинала и отправляется с ним. Левий пресекает якобы самоуправство нового коменданта Багерлее и вынуждает его перевести Алву в пригодное для жизни помещение. Алва исхитряется намекнуть Эпинэ на то, что следует искать помощи у Савиньяка, и просит передать Окделлу, что освобождает его от присяги оруженосца.

11-й день Осенних Молний

По приказу Альдо и в его присутствии разрушают усыпальницу Франциска Оллара и его жены Октавии, самой почитаемой олларианской святой. Во время разрушения иконостаса гибнет рабочий. Герцог Окделл изымает из саркофага Франциска шкатулку, в которой находятся старинные документы – завещание Эрнани, последнего короля из династии Раканов, и самого Франциска. Из них следует, что Эрнани добровольно отрекся от трона за себя и своих потомков в пользу Франциска и Алвы, а Франциск, в свою очередь, завещал трон не сыну, а пасынку, Рамиро Алве-младшему, герцогу Кэналлоа. О найденном решено молчать. Альдо сжигает завещание Франциска и говорит Окделлу, что оставлять Алву в живых теперь нельзя. Со стороны бывшего оруженосца Алва это встречает полное понимание. На закате капитан Джильди наблюдает пляшущее солнце и узнает от адмирала Вальдеса, что сейчас плачут так называемые ведьмы (астэры, обитающие рядом с городом на горе Хексберг). В степи вновь появляется блуждающая башня, Валме с помощью подзорной трубы видит на ее вершине человеческую фигуру.

15-й день Осенних Молний

В столице под псевдонимом Суза-Муза начинает действовать неизвестный шутник, зло высмеивающий Альдо и его приверженцев. Айрис со свитой прибывают в Надор. Между девушкой и матерью, вдовствующей герцогиней Окделл, происходит ссора. Граф Ларак, отец Реджинальда, влюбляется в Луизу Арамона. Адуаны Валме перехватывают графа Тристрама, который направлялся ко двору герцога Фомы в качестве талигойского посла. Из найденных писем Валме понимает, что Альдо крайне заинтересован в браке с урготской принцессой и разыскивает Меч Раканов, врученный Алве Фердинандом в награду за спасение Варасты. Флот кесарии производит нападение на Хексберг и попадает в ловушку. Дриксенский адмирал Бермессер на своем корабле «Верная Звезда» покидает залив. Альмейда отдает приказ его пропустить, полагая бездарного и трусливого Бермессера невольным союзником Талига. Командующий дриксенским флотом адмирал цур зее Кальдмеер ранен и находится в бессознательном состоянии. Адъютант Кальдмеера Руперт фок Фельсенбург, наследник одного из трех Великих домов Дриксен, желая спасти жизнь своему адмиралу, сдается капитану Джильди. Пленных доставляют в Хексберг, в дом вице-адмирала Вальдеса. Остатки флота пытаются спастись бегством, однако неожиданный чудовищный шторм практически полностью уничтожает всех, кто смог вырваться из Хексбергского залива. Единственным уцелевшим оказывается торговый корабль «Хитрый селезень» Юхана Клюгкатера. Шкипер, в отличие от товарищей по несчастью, поворачивает на юг и уходит в нейтральную Ардору. Находящийся на корабле военный интендант пытается этому помешать, но Клюгкатер и вступивший с ним в сговор лейтенант Лёффер его убивают.

24-й день Осенних Молний

В Нохе проходит коронация Альдо Ракана. По ее окончании король отдает толпе Айнсмеллера, которого горожане успели возненавидеть. Айнсмеллера разрывают на части на площади перед главным собором Нохи. Новым цивильным комендантом Олларии становится герцог Окделл. Суза-Муза подменяет верительные грамоты посла Кагеты. Альдо объявляет послам, что над Алвой в скором времени состоится суд. Герцог Эпинэ, неожиданно для себя, поет на коронационных торжествах песню, которую Окделл слышал от Алвы. Герцог Придд объясняет, что это часть древней песни, которую знали лишь Повелители. В Хексберг капитан Джильди вместе с талигойцами участвует в ритуальных плясках с ведьмами-астэрами. Луиджи узнает, что талигойских моряков (и в первую очередь адмирала Вальдеса) с ведьмами связывают довольно-таки специфические отношения. Дриксенская армия фельдмаршала Бруно доходит до реки Хербсте и останавливается на празднование Зимнего Излома. Ловушка, подготовленная для нее на южном берегу Хербсте, не срабатывает.

400 год

1-й день Зимних Скал

Коронационные празднества, организованные на территории старинного аббатства Дора, превращаются в давку со множеством погибших. От еще больших жертв спасает решение Робера Эпинэ взорвать стену, чтобы обеспечить выход собравшихся внутри людей. Во время давки замечают Циллу в королевской короне. Чудом выживший Ричард Окделл демонстрирует свою полную несостоятельность в новой должности. Валентин Придд, напротив, оказывает герцогу Эпинэ и его людям неоценимую помощь, что кладет конец негласному противостоянию южан Карваля и северян как таковых.

«Яд минувшего»

2-й день Зимних Скал

Герцог Эпинэ наносит визит баронессе Капуль-Гизайль и подвергается нападению банды, явно пытавшейся захватить его живьем. Во время схватки сознание Робера раздваивается, он сам не понимает, как ему удалось отбиться, но не сомневается, что бандиты действовали в сговоре с хозяйкой. Полученные раны и лихорадка вынуждают Эпинэ, ничего не выясняя, отправиться домой.

3-й день Зимних Скал

Расследуя нападение на Эпинэ, герцог Окделл неожиданно узнает, что человеком, некогда заплатившим «висельникам» за его убийство, был его нынешний камердинер Джереми Бич, в недавнем прошлом – ординарец генерала Люра. Бич объясняет, что на самом деле он по приказу Люра сорвал покушение, за которым стоял граф Манрик. В Надоре граф Ларак признается Луизе в любви.

4-5-й день Зимних Скал

Продолжая расследование, Окделл выходит на маркиза Салигана, который, стремясь уйти от ответственности, бросает подозрение на Удо Борна. Окделл находит у Борна бумаги, свидетельствующие, что проделки Сузы-Музы – дело его рук. Из содержания черновиков Борна Альдо делает вывод, что тому известно о правах Алвы на престол, хотя это не так. По настоянию Матильды и Левия Альдо освобождает Борна, но велит ему немедленно покинуть Ракану. Сопровождающий по долгу службы изгнанника Окделл, опасаясь людей Левия, решает ехать ночью и приводит Борна в бывший особняк Алвы. Матильда видит кошмарный сон, в котором ей, помимо множества знакомых, являются Цилла, памятный по Агарисскому кладбищу священник-олларианец и два таинственных кавалера, одетых в маскарадные костюмы коней с герба Эпинэ. Граф Борн умирает от отравления «сонным камнем». Окделл приказывает Джереми выдать себя за Борна и вывозит «преступника» из города, после чего отправляется с докладом к Альдо. Альдо требует избавиться от тела, и Ричард решает поручить это Джереми, когда тот вернется. Жермон Ариго и Ойген Райнштайнер скрепляют свое побратимство древним бергерским ритуалом.

6-й день Зимних Скал

Герцог Эпинэ и генерал Карваль не верят, что Джереми спас Окделла. Люди Карваля перехватывают Джереми на обратном пути и доставляют в особняк Эпинэ. Выясняется, что нападение было организовано по приказу Люра, в свою очередь исполнявшего волю Манрика, желавшего прибрать к рукам Надор. В седельных сумках Джереми обнаруживаются кошельки с монограммами Матильды и Дугласа Темплтона. Припертый к стенке Джереми рассказывает о смерти Борна.

7-й день Зимних Скал

Эпинэ письмом уведомляет находящуюся за городом Матильду о судьбе Борна. Матильда догадывается, что отравление – дело рук внука, и в сопровождении любовника-алата и Дугласа Темплтона тайно отправляется на родину.

8-й день Зимних Скал

В Надорском замке граф Ларак и Луиза Арамона становятся любовниками.

9-й день Зимних Скал

Альдо наносит визит в посольство Ургота, где подтверждает, что Алва вскоре предстанет перед судом. Альдо намерен просить руки одной из дочерей Фомы, урготский посол намекает на возможные препятствия к данному браку. В доме Робера Эпинэ появляются Мэллит и Енниоль, старейшина гоганов, с которым Альдо заключил сделку. От Енниоля Эпинэ узнает, что гоганы, убитые в Лэ, действовали самостоятельно и не были уполномочены ничего требовать. В свою очередь Робер рассказывает, что Альдо не собирается выполнять условия договора. Енниоль и Мэллит встревожены, так как верят, что клятвопреступников на шестнадцатую ночь ждет страшная кара и что весьма вероятно, при этом погибнет не только Альдо, но и Оллария.

10-й день Зимних Скал

Валме встречается со своим отцом, графом Валмоном, тот всецело одобряет решение сына отправиться на выручку Алве и снабжает наследника всем необходимым. В Олларии вновь появляются подписанные Сузой-Музой памфлеты против «Та-Ракана». Альдо приезжает к Эпинэ и встречается с Мэллит, которая без колебания следует за любимым. Девушку представляют ко двору как баронессу Сакаци, воспитанницу принцессы Матильды.

11-й день Зимних Скал

Катарина Оллар признается герцогу Эпинэ в своей беременности, но отказывается назвать имя отца ребенка. Чарльз Давенпорт, несмотря на иррациональную антипатию к командующему, принимает решение остаться в армии Лионеля Савиньяка. Герцог Эпинэ просит кардинала взять Катарину под свое покровительства и добиться ее переезда в Ноху и получает согласие.

15-й день Зимних Скал

Один из посланных Альдо отрядов нагоняет Матильду, однако адуаны из армии Дьегаррона уничтожают преследователей. Матильда и ее спутники вынуждены отправиться в Тронко.

Ночь с 15-го на 16-й день Зимних Скал

Срок исполнения клятвы, данной Альдо гоганам. Клятва не исполнена, однако ничего не происходит. Робер понимает, что его любовь к Мэллит ушла. Катарина Оллар в Нохе видит призрачный чумной ход.

16-й день Зимних Скал

Начало суда над Алвой. Неожиданное появление на процессе кардинала Левия. Мэтр Инголс, адвокат Алвы по назначению, ставит юристов Альдо фактически в безвыходное положение. Судьи по совету герцога Придда спрашивают Алву, нуждается ли тот в адвокате. Алва отказывается от защитника и в присутствии многочисленных свидетелей, включая послов и кардинала, вынуждает суд подтвердить древнюю гальтарскую процедуру на основе древних же кодексов. Защищая себя сам, Алва провоцирует суд на заявления, недопустимые в присутствии иностранных дипломатов. Посольская палата готовится заявить Альдо протест. Альдо, играя на опережение, меняет обвинителя и приказывает изъять из обвинения задевающие союзников пункты.

17-й день Зимних Скал

Суд заслушивает показания свидетелей обвинения, в том числе Фердинанда Оллара и Раймона Салигана.

18-й день Зимних Скал

На процессе неожиданно для его организаторов дают показания мэтр Капотта (бывший домашний учитель в доме Ариго), бывший спутник епископа Оноре, а ныне секретарь Левия Пьетро и Катарина Оллар. Их показания разбивают основные доводы обвинения. Объявляется перерыв. Эпинэ сопровождает потерявшую сознание во время заседания Катарину в Ноху.

19-й день Зимних Скал

Карваль сообщает Эпинэ, что суд решили не переносить, а самого Карваля с его людьми отправляют ловить якобы замеченных в пригородах кэналлийцев. Эпинэ и Карваль договариваются в случае вынесения Алве смертного приговора отбить его по пути к месту казни. При вынесении приговора голоса Домов Молний и Волн перевешивают голоса Дома Скал. Согласно гальтарским законам, Алва считается оправданным судом эориев. Альдо, пользуясь своим правом, присоединяет «королевские голоса» к обвинению, приговаривая Алву к смертной казни. После оглашения приговора Алва в полном соответствии с гальтарским правом требует поединка с обвинителями. Герцог Окделл, понимая, что Альдо с Алвой не справится, решает убить герцога перед поединком и покончить с собой. Вмешательство кардинала Левия и иностранных послов вынуждает Альдо передать Алву на поруки кардиналу. В обмен Левий обещает передать Альдо одну из трех вожделенных реликвий – Жезл Раканов. Альдо затягивает перевод Алвы в Ноху до темноты, планируя убийство узника под видом нападения кэналлийцев на кортеж. Возглавлять кортеж поручено Окделлу, с чьего разрешения в карету к узнику, где уже находится присланный Левием монах Пьетро, садится полковник Нокс. До дворца, куда Альдо пригласил кардинала и послов, доходят сведения об исчезновении кортежа, однако Альдо раз за разом запрещает Эпинэ организовать поиски. Эпинэ разгадывает замысел сюзерена, но не может ничего изменить. Валентин Придд и муж его сестры граф Гирке силами гвардии Волн и бывших гарнизонных офицеров освобождают Алву и захватывают герцога Окделла и виконта Мевена. Алва возглавляет людей Придда и благополучно выводит их из города. Альдо, узнав, что Алву освободили, сперва приходит в ярость, а потом, выпив, отправляется к Мэллит и по сути ее насилует. Алва принимает присягу Придда. Придд получает чин полковника талигойской армии и приказ уходить на север в распоряжение герцога Ноймаринена. Окделла берут с собой для своей и его безопасности. Алва с Пьетро и Мевеном добровольно отправляется в Ноху. Ночью в Надоре начинают выть собаки.

20-й день Зимних Скал

Мевен докладывает Эпинэ и Альдо о случившемся. Альдо отправляется в Ноху с целью забрать Алву и казнить его за убийство полковника Нокса и бегство. Левий в присутствии посла Ургота недвусмысленно отказывает Альдо в его требованиях, но выполняет данное накануне обещание – Альдо получает Жезл Раканов. Поднявшаяся вместе с Лараком на Надорский утес Луиза видит, что бивший на вершине родник иссяк. Мэллит приходит к Альдо, желая сказать ему о своей любви, и нарывается на грубую отповедь. Девушка понимает, что обманывала сама себя. Эпинэ приходит к Капуль-Гизайлям, чтобы прояснить отношения с баронессой, и узнает, что его хотели захватить и обменять на Алву. Эпинэ становится покровителем и возлюбленным баронессы.

21-й день Зимних Скал

Виконт Валме прибывает в столицу под видом нового урготского посла и при полной поддержке якобы предшественника обустраивается в посольстве. Енниоль, уверившись, что расплаты за нарушение клятвы нет и, значит, гоганы ошибались, заключая сделку с Альдо, возвращается в Агарис, на прощание посоветовав Эпинэ порвать с Альдо.

23-й день Зимних Скал

Эпинэ отправляет Карваля за Окделлом, которого на границе Кольца Эрнани в соответствии с распоряжением Алвы должны освободить. Карваль сообщает Эпинэ, что южане задержали Мэллит, пытавшуюся в платье служанки покинуть дворец, и что он считает правильным передать девушку на попечение герцога Придда. Робер одобряет это решение. Валме вручает Альдо поддельное письмо от урготской принцессы Елены. Мэллит встречается с Робером и понимает, что Эпинэ ее любил. Они прощаются и расстаются, как им кажется, навсегда.

2-й день Зимних Ветров

Мэтр Инголс, несостоявшийся адвокат Алвы, передает Эпинэ письма от Реджинальда Ларака и маршала Савиньяка, чьим доверенным лицом он является. Лионель Савиньяк готов заключить с Эпинэ сделку на очень выгодных для бывших мятежников условиях. Эпинэ соглашается, хотя Савиньяк не намерен гарантировать Альдо жизнь и свободу. Мэллит провожают к герцогу Придду. На прощание сопровождавший девушку сержант Дювье отдает ей бесценную Адрианову эсперу.

3-й день Зимних Ветров

Выполнивший свою миссию Реджинальд Ларак возвращается в Надор. На пути надорской кавалькады возникают гигантские призрачные всадники. Одна из всадниц отвечает на приветствие Айрис Окделл.

4-й день Зимних Ветров

Ставший выходцем Удо Борн хочет увести Мэллит, в результате гоганского ритуала приняв её за Альдо. Девушку спасают подаренная Дювье эспера и герцог Придд, который откуда-то знает, как обращаться с выходцами. Борн верит Придду и освобождает Мэллит от заклятия Щита ценой своего окончательного небытия.

7-й день Зимних Ветров

Матильда с сопровождающими прибывает в Тронко, ее принимают как гостью Южной армии. Темплтон с согласия Матильды поступает в армию под начало генерала Шеманталя. Между Матильдой и Дьегарроном возникает симпатия.

8-й день Зимних Ветров

Карваль привозит Ричарда Окделла в столицу и докладывает Эпинэ о договоренностях с Приддом. Робер рассказывает Карвалю о соглашении с Савиньяком.

9-й день Зимних Ветров

Валентин Придд и Мэллит прибывают в Старую Придду к герцогу Ноймаринену, где уже находятся генерал Ариго, барон Райнштайнер, доставивший к регенту Кальдмеера и Фельсенбурга капитан Джильди и пожелавший проводить пленников Вальдес. В Надорском замке появляется «невепрь», безголовое чудовище, которое не берут ни молитвы, ни заклятья.

10-й день Зимних Ветров

Арно, младший из братьев Савиньяк, провоцирует дуэль с герцогом Приддом. Единственным секундантом оказывается Руперт фок Фельсенбург. Уже начавшаяся схватка прервана из-за появления Райнштайнера и генерала Ариго. Ариго предлагает Придду поступить под его начало, и тот соглашается.

11-й день Зимних Ветров

Ноймаринен сообщает Кальдмееру, что готов передать его и Фельсенбурга дриксенской стороне. Вальдес сообщает регенту, что «ведьмы сейчас плачут, как никогда прежде». Айрис, руководствуясь неясными ощущениями, пытается покинуть Надор. Необычно сильный буран пугает лошадей, и девушка вынуждена отказаться от своего намерения. Баловник, конь, на котором сперва герцог Окделл, а потом и его сестра приезжали в столицу, вырывается и убегает в буран.

12-й день Зимних Ветров

Герцог Окделл, герцог Эпинэ и временно называющий себя урготским графом Валме проводят вечер у Капуль-Гизайлей. Робер охвачен непонятной тревогой. Окделл пытается выведать у Валме якобы разглашенный им секрет Алвы, но, будучи умело подпоен новоявленным послом, сам проговаривается о некоторых важных вещах. В разгар ужина со стены срывается и падает один из антиков барона – золотая гальтарская маска. Упившийся Окделл видит кошмарный сон, в котором среди всего прочего ощущает себя несущимся с горы камнем. К Луизе Арамона является выходец – капитан Зоя Гастаки и обманом убеждает ее покинуть замок. Не спящая, несмотря на появление выходца, Селина присоединяется к матери. Зоя выводит мать и дочь путями выходцев на Надорский утес и заставляет войти в тень мертвого дерева. Оказывается, капитан Гастаки стала посмертной женой Арнольда Арамоны, но смерть венчаной жены разрушит ее счастье. Поэтому Зоя решила спасти Луизу от гибели в обреченном замке. Луиза и Селина видят, как утес покидают каменные стражи, после чего замок со всеми обитателями гибнет от землетрясения. Зоя, поддавшись чувству сострадания, пытается вывести хотя бы Ларака и Айрис, но погибающий Надор для выходцев закрыт. Капитан Давенпорт видит во сне разрушение замка и гибель его обитателей. Утром навстречу отряду, с которым следует Давенпорт, выходит убежавший Баловник.

«Правда стали, ложь зеркал»

1-3-й день Весенних Скал

Нападение морисков на Агарис; разрушение города и ритуальная казнь всех высших иерархов эсператистской церкви, за исключением магнуса ордена Славы Аристида.

6-й день Весенних Скал

Обмен военнопленными между Талигом и Дриксен. Адмирал цур зее Кальдмеер и Руперт фок Фельсенбург освобождены и направляются в расположение армии фельдмаршала Бруно. Лионель Савиньяк принимает решение вторгнуться в Кадану и перехватить на марше объединенную армию Дриксен и Гаунау под командованием зятя короля Гаунау дриксенского принца Фридриха.

18-й день Весенних Скал

Валме получает от отца сообщение о взятии Агариса и понимает, что кардинал Левий больше не может обеспечивать безопасность Алвы. Марсель вручает Альдо поддельные письма от герцога Фомы и принцессы Елены, из которых следует, что, пока жив Фердинанд, брачный союз Альдо и урготской принцессы невозможен.

20-й день Весенних Скал

Альдо вызывает находящегося по причине гибели Надора в глубоком трауре Окделла во дворец и назначает супремом.

22-й день Весенних Скал

Лионель Савиньяк перехватывает на марше и наголову разбивает армию Фридриха. Принц, покинув остатки армии на произвол судьбы, бежит в Гаунау.

24-й день Весенних Скал

Ричард Окделл в качестве супрема инспектирует Багерлее и встречается с заключенными – Фердинандом Олларом и Августом Штанцлером. Луиджи Джильди из писем отца и Франчески Скварца узнает, что в Фельпе силами военной партии при поддержке Эмиля Савиньяка свергнута власть дуксии и упразднена республика. Великим герцогом Фельпским провозглашен отец Луиджи. Следующие в Эйнрехт Кальдмеер и Фельсенбург попадают в засаду. Руперт тяжело ранен, нападавшие уничтожены хексбергской астэрой, по просьбе Вальдеса сопровождавшей бывших пленников.

1-й день Весенних Ветров

Фердинанда находят повешенным в своей камере. Альдо представляет дело так, будто Фердинанд покончил с собой под впечатлением от разговора с Окделлом. Ричард Окделл навещает в Нохе Катарину Оллар по ее просьбе и признается ей в любви, но получает отказ. Вечером в салоне Капуль-Гизайлей Робер рассказывает о смерти Фердинанда Марселю Валме.

2-й день Весенних Ветров

При содействии Марианны Валме заключает сделку со знаменитым нохским призраком, при его помощи проникает в Ноху и сообщает Алве о смерти Фердинанда. Узнав, что он свободен от клятвы Первого маршала, Алва покидает Ноху вместе с Валме. По просьбе Алвы Валме наносит визит Левию и в иносказательной форме предупреждает о разрушении Агариса и гибели конклава.

3-й день Весенних Ветров

Карваль сообщает Эпинэ, что Альдо подозревает о заговоре. Альдо выказывает желание забрать Катарину Оллар из Нохи. Эпинэ предупреждает мэтра Инголса о подозрениях Альдо и о том, что в случае попытки Альдо силой забрать Катарину, которая к тому же ждет ребенка, заговорщики выступят прежде срока. Мэтр Инголс предполагает, что высказанные Альдо подозрения являются прикрытием затеваемой им самим интриги.

6-й день Весенних Ветров

Ричард Окделл видит, как он полагает, сон, в котором Рамиро Алва предлагает ему Меч Раканов в обмен на фамильный кинжал. Утром Ричард, руководствуясь намеками Рамиро, находит в домовой церкви уже знакомый ему меч и относит его Альдо. Имея в руках все три реликвии, Альдо выезжает в Дору, где пытается вызвать «Силу Раканов», но терпит неудачу. Ричард Окделл замечает в Доре Циллу. Альдо решив, что Левий передал ему поддельный жезл, едет в Ноху, где требует от кардинала объяснений и объявляет о желании Робера забрать Катарину и о том, что та может уехать в родную провинцию. Вызванная Левием королева, играя на уязвленном самолюбии Альдо, провоцирует его на рискованный поступок – попытку объездить принадлежащего Алве мориска-убийцу. Карваль доставляет коня в Ноху, не ставя об этом в известность отвечающего за мориска Эпинэ, это делает Мевен. Конь сбрасывает и смертельно увечит Альдо, убивает одного солдата, калечит другого и нападает на Окделла. Появившийся в последний момент Робер убивает лошадь, спасая тем самым жизнь Ричарду. Изувеченный Альдо проклинает старых богов и просит Робера его застрелить, Эпинэ просьбу выполняет. В доме Капуль-Гизайлей вновь срывается со стены золотая маска, и тут же часть гостей барона проявляет необъяснимую агрессию, в свою очередь провоцируя Валме на ответные действия в не свойственной его нынешнему образу манере. Приближенные Альдо, ранее успевшие предать Фердинанда, объявляют себя Советом Местоблюстителей, заявляют о своей верности дому Олларов и арестовывают тех, кого полагают сторонниками Альдо, в том числе Эпинэ и Окделла. Вернувшись в урготское посольство, Валме находит Алву потерявшим сознание и приходит к выводу, что его нужно срочно вывезти из города.

Ночь с 6-го на 7-й день Весенних Ветров

Валме, не зная о произошедшей смене власти, вывозит так и не очнувшегося Алву по реке из Олларии и отправляется с ним на юг. Капитан Гастаки навещает Луизу и Селину, временно поселившихся в небольшом надорском городке, и предупреждает о неких грядущих бедах.

7-й день Весенних Ветров

Левий и Катарина Оллар с помощью Карваля и Мевена организуют контрпереворот. Мэтр Инголс обосновывает право Катарины на пост регента Талига вплоть до момента рождения ею ребенка. Королева-регент присваивает Роберу звание маршала Талига, передает под его начало все войска в городе и окрестностях, объявляет о создании регентского совета и вместе с Левием подписывает договор о примирении олларианской и эсператистской церквей. Окделл полагает себя вошедшим в состав регентского совета, хотя это отнюдь не так. По ходатайству Окделла Катарина освобождает из Багерлее Штанцлера. Поскольку дом Штанцлера разграблен, Ричард приглашает его в дом Алвы, который по-прежнему полагает своим.

8-й день Весенних Ветров

На Кольце Эрнани Алва приходит в себя и приказывает своим спутникам повернуть к руинам древней резиденции ордена Славы. Состояние здоровья Алвы стремительно улучшается.

16-й день Весенних Ветров

Добравшиеся до графства Дорак Алва и Валме узнают о смерти Альдо и Моро.

20-й день Весенних Ветров

Оправляющийся от ранения в фамильном замке Фельсенбургов Руперт узнает, что мать, беспокоясь о нем, перехватывает письма от Кальдмеера. Приехавшая в Фельсенбург единственная дочь кесаря принцесса Гудрун просит Руперта помочь уладить дело с обвинением адмирала Бермессера в дезертирстве. Руперт тянет время.

21-й день Весенних Ветров

Алва появляется в Савиньяке у графини Арлетты. Валме доставляет новость об освобождении Алвы и его распоряжения во вступившую в Талиг кэналлийскую армию и узнает, где искать отца. На границе Агарии и Талига маршал Эмиль Савиньяк требует от властей Агарии свободного прохода в Бордон. Туда же подходит знаменитая алатская конница, переданная герцогом Альбертом в распоряжение союзного Талига. Становится очевидным, что Агария уступит.

22-й день Весенних Ветров

Лионель Савиньяк на военном совете объявляет о своем решении – вторгнуться в Гаунау, чтобы, сковав силы короля Хайнриха, исключить его участие в военной кампании на территории Талига и облегчить положение бергеров, ведущих бои на пограничных перевалах. Савиньяк получает письмо от Луизы Арамона, в котором та сообщает о сверхъестественных событиях, свидетелем которых она стала, и о предупреждениях Зои Гастаки. Бергеры, которым Лионель показал письмо, воспринимают его очень серьезно. Присутствовавший при разговоре Давенпорт признается, что видел катастрофу Надора во сне, и получает приказ впредь докладывать обо всех необычных видениях. Валме и граф Валмон обсуждают последние события.

5-й день Весенних Волн

Дьегаррон сообщает Матильде о гибели Альдо. Матильда расстается с любовником и пишет брату, великому герцогу Алата, о своем желании вернуться на родину.

15-й день Весенних Волн

В Придде начинаются активные боевые действия. Жермон Ариго во главе отдельного корпуса направляется на защиту Печального Языка, одной из переправ на Хербсте. В состав корпуса включен кавалерийский полк Придда. Ариго полагает приказы маршала фок Варзов логичными и правильными, но при этом испытывает беспокойство, которое не может себе объяснить. В Олларию прибывает Эрвин Литенкетте, третий сын герцога Ноймаринена, – герцог признает Катарину регентом.

17-й день Весенних Волн

Части Ариго подходят к Печальному Языку и вступают в бой. Жермона Ариго не покидает ощущение того, что фельдмаршал Бруно заставляет талигойское командование действовать так, как это выгодно ему. Опасения генерала находят понимание у полковника Придда.

20-й день Весенних Волн

Дриксы предпринимают очередную попытку переправы через Хербсте; во время ее отражения Жермон получает пулевое ранение, которое, вопреки уверениям врача, полагает смертельным. Талигойцы одерживают победу, в том числе за счет внезапной атаки кавалеристов Придда. На основании добытых разведчиками данных Ариго догадывается о замысле фельдмаршала Бруно и приказывает основным силам корпуса спешно уходить на соединение с главными силами, которым угрожает внезапный удар. Сам Ариго остается в форте с небольшим отрядом. Придд самовольно остается со своим генералом. Алва отдает приказ кэналлийской армии и ополчению Эпинэ установить блокаду столичной области и признается Валме в том, что, скорее всего, проклят и все, кто с ним рядом, подвергаются смертельной опасности. Валме воспринимает эту новость философски.

«Шар судеб»

21-й день Весенних Волн

Катарина Оллар узнает о взятии Агариса и рассказывает об этом послу Дриксен графу Глауберозе. Ариго просит Валентина осмотреть его рану, и тот подтверждает слова врача. Епископ Бонифаций убеждает Матильду не уезжать в Алат, а присоединиться к армии Дьегаррона в качестве вызывающей доверие свидетельницы, чтобы пресечь возможные обвинения в адрес Талига со стороны государств – участников Золотого договора.

22-й день Весенних Волн

Руперт и его дядя по отцу Мартин Фельсенбург становятся свидетелями любовной сцены между принцессой Гудрун и принявшей образ принца Фридриха астэры. Мать Руперта, решив, что Гудрун вознамерилась соблазнить ее сына, указывает принцессе на дверь. Руперт оказывается под негласным домашним арестом. Убедившись, что главные силы Бруно уже перешли Хербсте в другом месте и оборона Печального Языка не имеет смысла, Ариго оставляет форт.

8-й день Весенних Молний

Хайнрих неожиданным маневром едва не застает армию Савиньяка врасплох, но маршал находит выход. Талигойцы, выставив заслон у деревни Гемутлих и пожертвовав трофейной артиллерией, выходят из-под удара.

9-й день Весенних Молний

В Олларии найден и изобличен убийца короля Фердинанда, действовавший по приказу Альдо. В столицу поступают сведения, что в Надоре возобновились землетрясения, уничтожены дороги на северо-восток страны, а население покидает свои дома и уходит в сторону Олларии. Катарина жалуется Эпинэ на навязчивость Окделла, и Робер предлагает Окделлу отправиться на север для прояснения обстановки и урегулирования ситуации с беженцами. Мартин Фельсенбург втайне от прочих домашних передает племяннику письмо от Кальдмеера с просьбой о встрече и вызывается помочь в ее проведении.

10-й день Весенних Молний

Руперт является на предполагаемую встречу и попадает в засаду, но при помощи появившейся в ходе схватки астэры уничтожает большинство нападавших. Во время боя таинственным образом гибнут Мартин и доверенный слуга герцогини Фельсенбург. С помощью астэры Руперт допрашивает уцелевшего разбойника и решает в замок не возвращаться, поскольку его помощь нужна Кальдмееру.

12-й день Весенних Молний

Оказавшись за пределами Кольца Эрнани, Окделл начинает ощущать чье-то враждебное внимание, при этом никто из его отряда ничего подобного не чувствует. Окделла догоняет Литенкетте со своими людьми, дальше оба отряда следуют вместе.

13-й день Весенних Молний

Алва появляется в армии Эмиля Савиньяка, ведущей осаду Бордона. Ночью, прямо во время пира в честь его приезда, Алва захватывает равелин, защищавший одни из городских ворот, и предъявляет дожам ультиматум, требуя немедленной капитуляции.

15-й день Весенних Молний

Чарльз Давенпорт среди ночи докладывает Савиньяку о своем сне, где он во время отступления от Гемутлих раз за разом выбирает разные дороги, но везде встречает надорскую лошадь, словно бы о чем-то предупреждающую его. Савиньяк, который, в свою очередь, видел во сне убитого много лет назад отца, воспринимает рассказ Давенпорта всерьез и отправляет его вместе с лучшим разведчиком армии капитаном Уилером на поиски приснившейся дороги. Армия Савиньяка успевает свернуть в найденную расселину за несколько минут до землетрясения, в котором гибнет часть авангарда гаунау. Алва и великий герцог Фельпа Джильди принимают капитуляцию Бордона. Алва приказывает Эмилю, покончив с неотложными делами, отправляться на помощь фок Варзов, по пути выделяя отряды для блокады Кольца Эрнани с запада. Кроме того, Эмиль получает приказ о вступлении в командование Западной армией с пожеланием его предъявить, лишь убедившись в неспособности фок Варзов достойно завершить кампанию. Фельсенбург добирается до Эйнрехта и находит родственников Кальдмеера, от которых узнает, что кесаря Готфрида разбил удар. Власть при помощи влюбленной в него Гудрун захватил принц Фридрих, объявившийся в столице после двойного разгрома и последовавшей за ним ссоры с Хайнрихом.

16-й день Весенних Молний

Из разговора с Литенкетте Окделл узнает, что граф и трое его людей тоже чувствуют чей-то взгляд. Ричард считает свою миссию выполненной и, оставив Литенкетте заниматься беженцами, спешит в Олларию. Фельсенбург обнаруживает, что дома друзей его самого и Кальдмеера взяты под наблюдение. Сторонники Фридриха ходят по мещанским трактирам и распространяют про Кальдмеера клеветнические слухи, поздним вечером на пустой улице Фельсенбург вызывает на дуэль и убивает двоих клеветников. После схватки Руперт, не называя своего имени, знакомится с двумя монахами ордена Славы и находит приют в Адрианклостер, столичной обители ордена.

17-й день Весенних Молний

Представители ордена Славы дают Руперту понять, что узнали его и готовы оказать покровительство и помощь. Руперту сообщают, что Кальдмеер до суда взят под стражу. Сомнений в исходе процесса ни у Фельсенбурга, ни у адептов Славы нет. Фельсенбург обдумывает убийство парализованного кесаря, так как в этом случае регентство Фридриха закончится и власть до съезда Великих баронов перейдет к главам фамилий Зильбершванфлоссе, Штарквинд и Фельсенбург. В Олларии барон Капуль-Гизайль объясняет Эпинэ, что готов дать Марианне развод, но только если Робер доживет до окончания текущих безобразий.

18-й день Весенних Молний

Потерпевший поражение под Фельпом маршал Капрас переведен в Кагету для поддержки гайифского ставленника казара Хаммаила. Капрас командует сформированным им же корпусом, состоящим в основном из новобранцев. Офицеры корпуса, среди которых и знакомый Эпинэ Ламброс, встревожены слухами о нападениях морисков на гайифское побережье.

20-й день Весенних Молний

Фельсенбург принимает решение по примеру Валентина Придда отбить своего адмирала. Орден Славы в лице странствующего епископа Луциана и его помощника брата Ореста готов ссудить Руперту нужную сумму и оказать иную посильную помощь. В Олларии Катарина принимает Августа Штанцлера по его настойчивой просьбе. Благодаря графине Рокслей (одной из придворных дам) раньше времени вернувшийся в столицу Окделл подслушивает разговор королевы с бывшим кансилльером и понимает, как они оба к нему относятся. Штанцлер уходит, Катарина возвращается в свой будуар и сталкивается с Окделлом, который требует от королевы немедленно выйти за него замуж. Окделл пытается взять в заложницы вошедшую фрейлину и нечаянно ее убивает, а потом смертельно ранит саму королеву, после чего бежит из дворца. Брат Анджело, врач кардинала Левия, при помощи Пьетро спасает ребенка Катарины. Желая предотвратить беспорядки, Робер приказывает объявить, что королева умерла родами, и договаривается с Левием и Карвалем, что те засвидетельствуют якобы последнюю волю Катарины о назначении герцога Эпинэ Проэмперадором Олларии. Окделл готовится бежать из столицы, но перед этим заезжает в дом Штанцлера, где застает самого графа и Карваля. Карваль убивает Штанцлера и отдает приказ своим людям тайно вывезти Окделла за пределы города. Эпинэ приходит к выводу, что смерть Катарины связана с тяготеющим над ним проклятием, и принимает решение порвать с Марианной, чтобы не подвергать ее опасности. Он бросает подаренное ему баронессой ожерелье в Драконий источник.

21-й день Весенних Молний

В Гаунау король Хайнрих присылает к Лионелю парламентеров и предлагает личную встречу. Савиньяк соглашается.

22-й день Весенних Молний

Арлетта Савиньяк прибывает в Олларию и, основываясь на своем знании придворной жизни, вычисляет, почему не была вовремя поднята тревога. Фактическую виновницу гибели королевы и фрейлины арестовывают.

23-й день Весенних Молний

Фельсенбург и отец Луциан приезжают в Метхенберг. Фельсенбург встречается со старыми моряками, которые выказывают готовность освободить Кальдмеера. В Олларии мэтр Капотта раскрывает Арлетте Савиньяк семейные тайны дома Ариго. Графиня Савиньяк пишет регенту и Жермону Ариго. Хайнрих на личной встрече предлагает армии Савиньяка беспрепятственно покинуть Гаунау и заявляет, что готов заключить перемирие до конца текущего Круга. Савиньяк соглашается на оба предложения. Договор скрепляют согласно «варварским» традициям в день Летнего Излома над текущей водой.

«Синий взгляд смерти. Закат»

9-й день Летних Скал

Фельсенбург встречается с вернувшимся из Ардоры Юханом Клюгкатером и договаривается о фрахте.

21-й день Летних Скал

Графиня Савиньяк в резкой форме объясняет Эпинэ, что он, порвав с Марианной, поступил одновременно глупо и жестоко. Отчищая редкий антик, барон Капуль-Гизайль обнаруживает тайник с письмом вдовы последнего короля из династии Раканов королевы Бланш, из которого следует, что вывезенный в Агарис принц Эркюль был рожден от маршала Эктора Придда. Робер примиряется с Марианной. В армии фок Варзов узнают о взятии дриксами важной крепости Доннервальд.

23-й день Летних Скал

В Эйнрехте собираются участники операции по освобождению Кальдмеера.

24-й день Летних Скал

Эпинэ получает от Алвы письменное подтверждение своего маршальского звания, тем же документом он назначается Проэмперадором Олларии с момента разрешения от бремени королевы Катарины. В Гаунау на встрече с Хайнрихом представитель маркграфа Бергмарк подтверждает, что бергеры присоединяются к перемирию и прекращают военные действия. Соглашение отмечается грандиозным «тройным» пиром, перед которым Чарльз Давенпорт и маршал Савиньяк ощущают непонятное им напряжение.

1-й день Летних Ветров

Карваль привозит Окделла на границу его фамильных владений и предлагает покончить с собой, чтобы остановить землетрясения, которые, по мнению Карваля, вызваны действиями Альдо и Ричарда. Окделл пытается бежать, и его убивают. Валме и Алва узнают об убийстве Катарины. Алва второй раз принимает участие в бакранском ритуале. Находящийся рядом Валме видит в алтаре знакомую ему золотую маску. Робер Эпинэ испытывает непонятное желание куда-то ехать. Генерал Ариго ведет переданный под его командование конный корпус на помощь гарнизонам Ойленфурта и Мариенбурга. По пути они видят блуждающую башню.

2-й день Летних Ветров

Корпус Ариго вступает в бой, прикрывая выходящие из окружения части. Арно Савиньяк участвует в атаке полка Придда, сражаясь рядом с Валентином. Талигойцы первый раз за летнюю кампанию одерживают небольшую победу.

3-й день Летних Ветров

Савиньяк в гостях у маркграфа Бергмарк узнает о смерти королевы. Ночью жена маркграфа Урфрида, дочь герцога Ноймаринена, приходит к Савиньяку и предлагает стать ее временным любовником. Савиньяк соглашается. Зоя Гастаки и капитан Арамона навещают Луизу с Селиной. Арамона рассказывает о некоем золоте, которое он предназначил Селине в приданое.

6-й день Летних Ветров

Алва и Валме добираются до Барсовых Врат, где их встречают сын Адгемара Баата и король бакранов Бакна. На данном в честь гостей пиру Матильда сближается с дочерью Адгемара Этери, выданной братом замуж за наследника Бакны.

9-й день Летних Ветров

Маршал Капрас получает известия с родины – гайифский флот потерпел поражение и не смог воспрепятствовать высадке морисков. Армия тоже не смогла сбросить вражеские десанты в море, мориски закрепились на побережье и теперь угрожают столице. Адрианианцы сообщают Фельсенбургу, что адмирал Кальдмеер отказался признать свою вину и просить суд о снисхождении. На подготовку операции остается около недели.

10-й день Летних Ветров

Находящиеся в Барсовых Вратах Алва и Марсель узнают, что гайифский корпус Капраса впервые вмешался в столкновения сторонников Бааты и Хаммаила. К Матильде вновь приходит таинственный олларианец. Бонифаций неожиданно предлагает Матильде выйти за него замуж, и она, будучи застигнута врасплох, соглашается.

11-й день Летних Ветров

Савиньяк встречается с содержащимися в Бергмарк под стражей Колиньяром и Манриком и предлагает Манрику взяться за восстановление Надора в обмен на освобождение из тюремного замка и будущее улучшение положения семьи.

19-й день Летних Ветров

В Метхенберг Фельсенбург открывает Юхану свое настоящее имя и имя того, кого нужно вывезти из страны. Шкипер решает, что отступать поздно, а выигрыш в случае удачи все окупит.

21-й день Летних Ветров

Савиньяк прибывает в Старую Придду к герцогу Ноймаринену. Регент согласен передать Проэмперадору Надора Манрика. Лионель задумывает рейд в Северную Марагону, полагая, что таким образом можно облегчить положение армии фок Варзов и сорвать планы Бруно.

3-й день Летних Волн

Фельсенбург с моряками освобождают Кальдмеера по пути к месту казни и вывозят из города. В Олларии без видимых причин начинаются беспорядки, но Эпинэ удается толпу обуздать.

4-й день Летних Волн

Ночью в Нохском аббатстве Робер и графиня Савиньяк наблюдают призрачную процессию, в которой графиня по описанию сына узнает монахов Лаик. Герцог Ноймаринен не дает согласия на рейд в Северную Марагону, полагая риск неоправданным. Савиньяк через Бергмарк направляется в Надор.

6-й день Летних Волн

«Хитрый селезень» с Кальдмеером и Фельсенбургом на борту отплывает на север.

8-й день Летних Волн

В окрестностях Хексберг Мэллит посещают двое выходцев – Енниоль и неизвестный юноша и предупреждают о грозящей Олларии опасности. Мэллит рассказывает о встрече Юлиане Вейзель, гостящей у своего племянника Вальдеса. Генеральша решает немедленно выехать с Мэллит к своему супругу, который донесет предупреждение до регента. В Гайифе бакраны под командованием Алвы захватывают главный город провинции Кипара. Налетчикам достается губернаторская канцелярия со всей перепиской, на основе которой Марсель изготавливает поддельные письма для дезинформации маршала Капраса. Во время атаки на прикрывающую город батарею Валме берет в плен гайифского гвардейца, который называет себя Агасом Леонидасом.

9-й день Летних Волн

Луиза Арамона по ходатайству графа Литенкетте получает приглашение ко двору регента. Капитан Арамона и Зоя путями выходцев приводят Луизу и Селину в некое подземелье, где спрятано легендарное золото Манлия Ферры. Кроме нескольких слитков, Луиза по настоянию дочери забирает оттуда древнюю серебряную маску.

10-й день Летних Волн

Идущий на север «Хитрый селезень» встречается с «Верной Звездой», кораблем адмирала Бермессера, нового командующего Западным флотом кесарии. Юхан, которому известно об охоте на всех, кто был свидетелем бегства Бермессера, пытается избежать встречи, уйдя в прибрежные шхеры. Внезапный штиль лишает оба корабля хода. Руперт, Лёффер и моряки Юхана ведут бой с абордажной партией Бермессера, в это время оставшуюся без абордажной команды «Верную Звезду» захватывает подошедший Вальдес. Бермессера и его лгавших под присягой офицеров по приговору выживших в хексбергской битве вешают на реях «Верной Звезды». Кальдмеер, Фельсенбург и Юхан вынуждены отправиться в Хексберг.

11-й день Летних Волн

Арлетта Савиньяк и кардинал Левий посещают поместье Лаик. Выясняется, что первым «Сузой-Музой» был ментор Шабли, пытавшийся таким образом настроить против капитана Арамоны родителей унаров. При осмотре старого храма-усыпальницы кардинал догадывается, что в гробнице под именем Диамнид похоронен проживший долгую жизнь Эрнани Одиннадцатый. В Олларии убит посол Гайифы. Робер Эпинэ встречается с дуайеном Посольской палаты графом Глауберозе и сообщает ему об убийстве.

12-й день Летних Волн

Находящийся вне закона маркиз Салиган предлагает Эпинэ найти убийц посла в обмен на помилование и возвращение столичного особняка. Эпинэ по настоянию графини Савиньяк принимает предложение.

13-й день Летних Волн

Эпинэ собирает Посольскую палату и намекает собравшимся, что гайифец убит некогда завербованным им же шпионом и что талигойская сторона не может гарантировать безопасность дипломатам, занимающимся вербовкой талигойцев.

14-й день Летних Волн

В Южной Марагоне на Мельниковом лугу начинается сражение между передовыми частями армий Бруно и фок Варзов. В течение дня к месту действия постепенно подходят главные силы обеих армий, и генеральное сражение становится неизбежным. После полудня Жермон Ариго, Ойген Райнштайнер, Валентин Придд и Арно Савиньяк начинают испытывать странные и неприятные ощущения, никак, по их мнению, не связанные со стремительно ухудшающимся положением армии фок Варзов. Ночью Зоя Гастаки находит Алву и объявляет, что Олларии грозит гибель, которую Алва может предотвратить. Ворон решает отправиться с Зоей, и та путями выходцев проводит Алву и не оставившего его Марселя из Кагеты в Южный Надор. Валентин Придд уславливается со знаменитым бароном Катершванцем о том, что в случае необходимости полк Придда выступит на помощь бергерам, не дожидаясь приказа командования.

15-й день Летних Волн

На Мельниковом лугу начинается сражение. Арно Савиньяк во время конной схватки спасает графа Гирке. Арно Савиньяк и Валентин Придд окончательно примиряются и переходят на «ты». Алва и Марсель натыкаются на чудовищный каменный поток, движущийся в направлении Олларии. Алва то ли падает, то ли прыгает в бездонный провал, после чего поток останавливается. Армия фок Варзов терпит сокрушительное поражение. Избиение останавливают внезапная буря и смерчи, превратившие берег реки в болото и нанесшие огромный урон обеим сторонам. Арно Савиньяк спасает тонущего незнакомца и вместе с ним выбирается на захваченный дриксами курган. Марсель заставляет Зою Гастаки и Арамону доставить себя в Валмон. Ночью из Олларии уходят все крысы, включая ручного крыса Робера Эпинэ.

16-й день Летних Волн

В гавань Ротфогеля на всех парусах входит «Верная Звезда» без экипажа, но с повешенными офицерами на реях.

«Синий взгляд смерти. Полночь»

18-й день Летних Волн

В горах Бергмарк Савиньяк встречает госпожу Арамона с дочерью, следующих ко двору регента по приглашению герцогини Ноймаринен. По итогам разговора с дамами Арамона Савиньяк принимает решение ослушаться регента и действовать самостоятельно. Своего друга и родственника генерала Фажетти он, снабдив соответствующими полномочиями, отправляет в Олларию во главе всей легкой кавалерии своей армии. В Эйнрехте умирает кесарь Готфрид. Борьба за власть между группировками принца Фридриха и герцогини фок Штарквинд вступает в решающую фазу.

19-й день Летних Волн

В Олларии Джанис сообщает Эпинэ, что часть его подданных-«висельников» пыталась покинуть столицу, но непонятная сила вынудила их вернуться. При этом в столицу стягиваются головорезы со всего Кольца Эрнани, зато многие обычные горожане без видимых причин из города бегут. Савиньяк отдает приказ сосредоточить основные силы своей армии в месте, откуда удобно двинуться не только в Надор или против дриксов, но и на Олларию.

5-й день Летних Молний

В Олларии вспыхивают столкновения между местными «висельниками» и пришлыми бандами. По словам кардинала Левия, после крыс Ноху покинули кошки. Ночью в Нохе происходит ожесточенная схватка между взбунтовавшимися и оставшимися верными Левию церковными гвардейцами. Причина бунта – мелкая и невразумительная, однако бунтовщики, словно обезумев, сражались до последнего и были истреблены.

6-й день Летних Молний

В Олларии часть горожан пытается разграбить склады. Грабежи прекращены силами гарнизона, руководство города приходит к выводу, что принца Октавия, иностранных дипломатов и Регентский совет из города надо вывозить. Кардинал Левий и мэтр Инголс уезжать отказываются. Ночью Эпинэ и маркиз Салиган встречают Циллу, заявляющую, что это ее город. Цилла называет Эпинэ «грязным» и прогоняет.

7-й день Летних Молний

По всей Олларии вспыхивают беспорядки, в которых участвуют пришлые преступники, горожане и часть солдат гарнизона. Для их подавления у властей не хватает сил, к вечеру беспорядками и безумием охвачен почти весь город. Находящийся в Бергмарк Савиньяк наблюдает происходящее в Олларии. Видение, как предполагает Савиньяк, имеет ту же природу, что и надорский кошмар Давенпорта, но связано с найденной Селиной Арамона маской и тем, что в столице находится мать Лионеля. Луиза Арамона непостижимым образом тоже оказывается в Олларии и видит, как Цилла в Нохе сражается с непонятными врагами и погибает. Луиза едва не умирает сама, но Савиньяку удается ее спасти. В отличие от Лионеля госпожа Арамона увиденное забывает. Монах Пьетро, обнаружив навыки умелого бойца, выводит из захваченной погромщиками Нохи Арлетту и Марианну. По пути к ним присоединяется Джанис, чьи подданные почти полностью погибли в схватке с погромщиками у стен Нохи. Не поддавшиеся безумию и при этом не способные отсиживаться по домам горожане собираются в Старом парке у Драконьего источника. Салиган, истребовав у Робера открытый лист, уводит мародеров грабить дворец, отвлекая их внимание от Старого парка. Робер с Левием и присоединившимися к Проэмперадору послами Алата и Кагеты с боями выводят собравшихся из горящего города. Прикрывавший отход генерал Карваль пропадает без вести, а сам Эпинэ чудом не погибает в охваченном огнем дворе. Без видимых причин на окраине города умирает Марианна. Арлетта Савиньяк в сопровождении Пьетро и Джаниса добирается до Лаик. Ночью Селина приводит Савиньяка к появившейся Зое Гастаки, из путаных причитаний которой Савиньяк делает вывод, что Алва мертв.

8-й день Летних Молний

Нохский призрак будит направляющегося к Савиньяку Валме и сообщает о беспорядках в Олларии. Валме принимает решение отправиться к рэю Эчеверрии, командующему кэналлийцами, патрулирующими Кольцо Эрнани. В гробнице «Диамнида» Арлетта находит шкатулку с записками Эрнани Одиннадцатого. Узнав от побывавших в Олларии Пьетро и Джаниса о положении дел, графиня принимает решение отправиться к армии Лионеля. Урфрида объясняется Савиньяку в любви и не встречает понимания. Савиньяк осознает, что весьма вероятно нажил себе сильного врага. Луиза вспоминает свои нохские видения. Утром Селина пересказывает Савиньяку все, что вспомнила мать, и в свою очередь узнает обстоятельства смерти королевы Катарины.

9-й день Летних Молний

Графиня Савиньяк на основании очевидного портретного сходства предполагает в Пьетро потомка якобы исчезнувшего рода графов Гайярэ. Графиня и ее спутники встречают капитана Уилера и его разведчиков-«фульгатов». Пьетро, полагая свою миссию выполненной, отправляется к Левию, Джанис решает к нему присоединиться.

10-й день Летних Молний

Савиньяк, направляясь на встречу с королем Гаунау, узнает от догнавшего его маркграфа о разгроме на Мельниковом лугу и исчезновении во время урагана своего младшего брата.

12-й день Летних Молний

По дороге на север мэтр Шабли неожиданно нападает на графиню Савиньяк и погибает от рук «фульгатов». Графиня получает его записки, которые Шабли вел на протяжении многих лет.

13-й день Летних Молний

Встреча Савиньяка и Хайнриха Гаунау. Хайнрих делится новостями из Эйнрехта, где взбунтовавшаяся гвардия при поддержке горожан с невероятной жестокостью убила принца Фридриха и принцессу Гудрун. Савиньяк, в свою очередь, рассказывает об Олларии. Селина просит Хайнриха покарать убийцу королевы, если тот находится в Гаунау. Хайнрих обещает и дает девушке в залог свое кольцо, которое нужно вернуть в обмен на голову убийцы. Селина обещает так и поступить. Эпинэ получает письмо Валме с предписанием вести беженцев в Старую Барсину. К беженцам присоединяется барон Капуль-Гизайль и передает Эпинэ послание от ставшего дуксом Свободной Данарии (бывшая Оллария и ее ближайшие окрестности) Салигана.

14-й день Летних Молний

Хайнрих, маркграф Бергмарк и Лионель Савиньяк заключают мир, при этом Гаунау разрывает союзнические отношения с Дриксен. Маркграф назначает Лионеля новым командором Горной марки вместо фок Варзов. Беженцы из Олларии, преследуемые отрядами мародеров, добираются до руин Старой Барсины, где занимают оборону в ожидании помощи. Левий, исполняя просьбу Карваля, рассказывает Эпинэ, что во время мятежа Карваль пытался его убить. Эпинэ проводит ночь в развалинах, где с ним происходят странные вещи, напоминающие о гоганском колдовстве возле ары.

15-й день Летних Молний

Утром в Старой Барсине от руки оказавшегося бесноватым беженца погибает кардинал Левий. Бесноватые атакуют руины и получают отпор, Эпинэ отмечает, что поведение атакующих изменилось. Подошедшие отряды кэналлийцев под командованием рэя Эчеверрии и при участии виконта Валме истребляют большую часть бесноватых.

18-й день Летних Молний

Юлиана Вейзель и Мэллит встречают Придда и соглашаются ожидать генерала Вейзеля в замке Альт-Вельдер, принадлежащем графу Гирке. Чарльз Давенпорт видит Мэллит и влюбляется в нее с первого взгляда.

19-й день Летних Молний

В замковом саду Мэллит встречает женщину, которую принимает за хозяйку замка графиню Гирке, урожденную Ирэну Придд. Гоганни чувствует в странной красавице зло и опасается за жизнь обитателей Альт-Вельдера. Пьетро добирается до Кольца Эрнани и обменивается новостями с Валме. Валме опознает в пришедшей к нему трактирной девице астэру и догадывается, что именно она стала причиной смерти Марианны. Виконт указывает астэре на совершенные ею в отношении Эпинэ ошибки и удостаивается благодарности.

20-й день Летних Молний

В поместье маркиза Фарнэби по пути в Старую Придду Лионель Савиньяк встречается с матерью.

21-й день Летних Молний

Дворецкий маркиза Фарнэби нападает на Селину, демонстрируя все признаки бесноватости.

22-й день Летних Молний

Виконт Дарзье, сын графа Дорака, пытается арестовать Эпинэ и Мевена, но сталкивается с Валме и терпит неудачу.

24-й день Летних Молний

Проэмперадор Юга граф Валмон сообщает своим гостям новости из переживающей вторжение морисков Гайифы – в столице империи случился бунт гвардии вкупе с мятежом скопившихся в окрестностях столицы беженцев. Судьба императора Дивина неизвестна, новым императором объявлен возглавивший гвардейцев третий сын императора Орест. Некоторые подробности поведения восставших напоминают случившееся в Олларии. Валмон демонстрирует сыну опыт с сообщающимися сосудами как иллюстрацию своей догадки – разрушение морисками Агариса вызвало перераспределение некоей субстанции («скверны») по другим крупным городам, что и привело к катастрофам в Олларии и Паоне. Марсель, в свою очередь, вспоминает древнее пророчество о том, что конец света наступит, если «ни у кого из глав Великих Домов не останется наследника, а последний император покинет империю», и связывает его с исчезновением Алвы.

2-й день Осенних Скал

Кардинала Левия хоронят в родовой усыпальнице Эпинэ.

3-й день Осенних Скал

Савиньяк с матерью и дамами Арамона приезжают в Тарму, где теперь располагается резиденция регента. Ноймаринен не разделяет мнения Лионеля относительно природы происходящего.

4-й день Осенних Скал

Крупный отряд дриксов с изображением кита на знаменах неожиданно нападает на Франциск-Вельде во время традиционного осеннего праздника. Врагов встречают ополченцы-мараги под командованием знаменитого Катершванца и артиллерия генерала Вейзеля, который гибнет в бою. Валентин Придд со своими кавалеристами атакует ставку дриксов и убивает вражеского командующего. К месту сражения подходит дриксенская кавалерия под командованием генерала Рейфера и атакует не талигойцев, а своих соотечественников. Рейфер одобряет действия Придда и говорит, что «китовников» следует убивать на месте. Придд спрашивает дрикса, не знает ли он о судьбе виконта Сэ, Рейфер обещает узнать. В Тарме один из адъютантов регента реагирует на умышленно привлекшую к себе внимание Селину так же, как и дворецкий Фарнэби. Регент воочию наблюдает все признаки бесноватости, что заставляет его прислушаться к доводам Савиньяка и его матери.

5-й день Осенних Скал

Савиньяк назначен Проэмперадором всего Севера и Северо-Запада, Ноймаринен передает ему власть, сказавшись больным. Лионель намерен договориться с фельдмаршалом Бруно о перемирии и очистить армию от потенциальных бесноватых.

6-й день Осенних Скал

Юлиана Вейзель и Мэллит по настоянию Придда отправляются в Альт-Вельдер, где узнают о загадочной гибели графа Гирке.

8-й день Осенних Скал

Селина Арамона по собственному почину отправляется вслед за Савиньяком, чтобы помогать ему выявлять бесноватых. Лионель Савиньяк прибывает в штаб-квартиру Западной армии, возглавляемой его братом Эмилем.

9-й день Осенних Скал

Командование Западной армии получает рапорт Придда о сражении у Франциск-Вельде. Лионель Савиньяк предъявляет соратникам бывшего адъютанта Ноймаринена и фиксирует единодушный порыв присутствующих, пожелавших убить бесноватого на месте.

«Синий взгляд смерти. Рассвет»

Книга первая

7-й день Летних Молний

Находящийся в Хексберг Руперт фок Фельсенбург узнает о смерти кесаря Готфрида и докладывает об этом Кальдмееру. В Гурпо к маршалу Капрасу прибывает отпущенный Баатой гайифский гвардеец Агас Левентис с поддельными письмами якобы от губернатора Кипары. Капрас принимает их на веру и начинает готовиться к обратному маршу.

9-й день Летних Молний

Маршал Капрас получает официальное предписание покинуть Кагету и, уведомив об этом казара Хаммаила, выступить в Гайифу.

14-23-й день Летних Молний

Маршал Капрас встречается с казаром Хаммаилом и отказывается от его предложения остаться в Кагете. Маршал Капрас получает письмо казара Бааты с предложением о встрече и соглашается тайно прибыть в условленное место. Фельсенбург узнает от адмирала Альмейды о бунте в Эйнрехте, зверском убийстве Фридриха и Гудрун и захвате власти герцогом фок Марге, провозгласившим себя вождем всех варитов. Фельсенбург соглашается встретиться с регентом Талига герцогом Ноймаринен и способствовать взаимопониманию между Талигом и не признавшими Марге дриксенскими группировками. Капрас встречается с Баатой Кагетским и соглашается на его предложения. Баата обеспечивает корпус Капраса всем необходимым и пропускает через контролируемую им территорию в Кипару. Кроме того, Баата объявляет, что юная наложница Капраса Гирени на самом деле незаконная дочь казара Адгемара. Капрас не сомневается, что забота Бааты о «сестре» – завуалированная взятка, но это помогает сохранить лицо, и Капрас делает вид, что верит.

10-12-й день Осенних Скал

Гостящая в замке Альт-Вельдер вместе с баронессой Вейзель Мэллит все сильней опасается хозяйки замка вдовствующей графини Гирке. В Тарме графиня Савиньяк знакомится с Рупертом и среди прочего сообщает ему о примирении Арно и Валентина. Руперт отбывает в распоряжение Лионеля Савиньяка. К нему же Ноймаринен отправляет и устроившего скандал корнета Понси.

13-й день Осенних Скал

Маршал Дьегаррон сообщает Бонифацию и Матильде об уходе корпуса Капраса, убийстве Хаммаила с семьей и переходе власти над всей Кагетой в руки Бааты. Вступивший на территорию Гайифы Капрас получает официальное предписание к середине месяца Осенних Молний в полной боевой готовности прибыть в Паону. Из того же документа становится известно о разгроме под Паоной морисков. Следующий к Савиньяку Руперт нагоняет выступивших ранее «фульгатов», с которыми путешествует Селина Арамона, и знакомится с девушкой и капитаном Уилером. Находящийся в том же отряде, что и Руперт, Жиль Понси устраивает Уилеру и Селине сцену ревности. Арлетта Савиньяк встречается с мэтром Инголсом, узнает подробности ухода из Олларии Посольской палаты и дает мэтру для ознакомления записки Эрнани.

14-17-й день Осенних Скал

Бонифаций и Матильда возвращаются в Хандаву и встречаются с Баатой, который предъявляет им рескрипты нового императора Гайифы, принявшего при вступлении на престол имя Сервиллий и объявившего себя божественным. Новая паонская ересь приводит Бонифация в ярость. Баата сообщает, что доверенный ему виконтом Валме гайифский пленник бежал, нарушив данное им лично казару слово. Капрас узнает, что на территории провинций, через которые следует корпус, расплодились мародерские шайки, и вступает в переписку с опальным стратегом Турагисом. Матильда и Этери становятся свидетелями совместной расправы бирисских и бакранских воинов над вернувшимся из Паоны бесноватым лазутчиком. Мэллит узнает, что так напугавшей ее женщиной была не графиня Гирке, а ее безумная сестра, вдова мятежника Борна Габриэла. Мэллит становится свидетельницей чудовищного разговора двух сестер и убеждается в том, что Габриэла опасна. Лионель Савиньяк во время фехтовальных тренировок замечает, что он и его партнеры могут предугадывать движения друг друга. Вернувшийся из Альт-Вельдера капитан Давенпорт сообщает о смерти графа Гирке.

17-й день Осенних Скал

Солдаты Капраса сталкиваются с засевшей на мельнице мародерской шайкой и сперва вынуждены отступить. Подошедшая конная батарея решает вопрос. Капрас и его офицеры поражены как стойкостью, так и чудовищной жестокостью бандитов. К корпусу присоединяется местный священник отец Ипполит.

17-18-й день Осенних Скал

Фельсенбургу перед встречей с Лионелем Савиньяком показывают бесноватого, к которому Руперт испытывает необъяснимое отвращение. Появление Герарда Арамоны вынуждает бесноватого сорваться. Фельсенбург впервые встречается с Савиньяком, который его знакомит с рядом своих выводов о скверне и о сложившейся политической и военной ситуации. В Альт-Вельдере становится известно о скором приезде Савиньяка и сопровождающих его офицеров, среди которых и герцог Придд. Мэллит не сомневается, что графа Гирке погубила Габриэла и что ее следующей жертвой будет Валентин. Не видя другого выхода, девушка решается на убийство владеющей магией безумицы.

20-й день Осенних Скал

Мэллит успешно осуществляет свой замысел. Обитатели замка не сомневаются, что гибель Габриэлы была естественной, и сходятся на том, что ее смерть – избавление для всех.

21-й день Осенних Скал

Из плена возвращается Арно, которого фельдмаршал Бруно отпустил без выкупа, тем самым демонстрируя добрую волю и готовность к переговорам. Арно встречается с Лионелем и находящимся в ставке Савиньяка Рупертом. Молодые люди возобновляют начавшееся в Старой Придде приятельство. В Старую Эпинэ с визитом прибывает Проэмперадор Юга граф Валмон.

22-й день Осенних Скал

Переговоры между маршалом Бруно и Лионелем Савиньяком проходят успешно. Перемирие подписано, кроме того, Савиньяк знакомится с легатом ордена Славы Орестом и имеет с ним приватную беседу, равно полезную для обеих сторон. Граф Валмон неожиданно исцеляется от многолетнего недуга и обретает способность передвигаться самостоятельно. Практически одновременно становится известно о загадочной смерти виконта Мевена и старой служанки и болезни еще двоих слуг. Брат Анджело связывает эти два события, но предпочитает своими выводами не делиться.

24-й день Осенних Скал – 1-й-й день Осенних Ветров

Вернувшийся с переговоров Савиньяк объявляет Руперту о том, что достигнута договоренность о его возвращении в Дриксен. Савиньяк без обиняков говорит, что Дриксен может рассчитывать только на Фельсенбурга, а Фельсенбург – на самого себя. Руперт присоединяется к Бруно и практически сразу оказывается свидетелем попытки недовольных перемирием высших офицеров отрешить Бруно от командования. Ситуация кажется безвыходной, но заговорщики не спешат применять силу, чем и пользуется Фельсенбург. Его атака становится сигналом для растерявшегося конвоя, мятеж подавлен, его зачинщики убиты.

6-й день Осенних Ветров

В Альт-Вельдер, чтобы отдать последние почести генералу Вейзелю, прибывают Лионель Савиньяк, Жермон Ариго, Ойген Райнштайнер и Валентин Придд. Ариго с первого взгляда влюбляется во вдовствующую графиню Гирке. Траурные церемонии. По инициативе Райнштайнера предпринимается попытка восстановить цепочку событий, предшествовавших убийству Юстиниана Придда.

7-й день Осенних Ветров

Маршал Капрас вынужден подавить мятеж, поднятый офицером местного гарнизона. Чудовищная жестокость и упорство мятежников вызывают недоумение и тревогу. Валентин Придд рассказывает Лионелю Савиньяку, что настоящим убийцей маршала Арно был не Карл Борн, а его жена Габриэла, чью вину Карл взял на себя. Савиньяк расспрашивает Мэллит о гоганских верованиях и обычаях. Графиня Гирке рассказывает Ариго местную легенду, из которой следует, что некогда знаменитый полководец Лорио Кипара из Дома Ветра в сопровождении телохранителей-варваров бежал на север, где след его затерялся. Во время прогулки Савиньяк, Валентин и Мэллит оказываются в Лабиринте и слышат голоса Ариго и Ирэны. Мэллит кажется, что это вернулись Габриэла и граф Гирке, она молчит, но Савиньяк замечает волнение девушки, хоть и не подает виду. Савиньяк доказывает Валентину и Ирэне, что убийцей Юстиниана не может быть никто из членов семейства Придд. В Хексберг капитан Джильди принимает решение вернуться в Фельп и помочь отцу. Юхан Клюгкатер получает разрешение на торговлю кэналлийским вином и право прохода через пролив Астраповы Врата. Впереди маячит огромная прибыль, но Юхан, сам не понимая почему, отказывается сопровождать Джильди. Зато соглашается вернуть Руперту его кошку Гудрун, бывшую «стражницу» ордена Славы. Райнштайнер и Придд с помощью Мэллит разоблачают слуг, способствовавших убийству Юстиниана, но дальше след обрывается. Слуги не сомневаются, что исполняли указания Манрика, однако ни Савиньяк, ни Райнштайнер, ни Придд этому не верят.

8-й день Осенних Ветров

Выполняя поручение Бруно, Фельсенбург оказывается вблизи городка, где эмиссары китовников практически склонили к переходу на свою сторону расквартированный там боевой полк. В условиях цейтнота Руперт решает вызвать главного подстрекателя на поединок и прикончить на глазах у всех, что и проделывает. Жермон Ариго просит руки Ирэны и добивается согласия. Лионель Савиньяк, пользуясь полномочиями Проэмперадора, дает разрешение на брак без предварительного оглашения. Ирэна становится графиней Ариго. Юлиана Вейзель соглашается отпустить Мэллит в Акону, но требует от Савиньяка клятвы защищать и оберегать девушку. Савиньяк клянется кровью и выражает надежду, что Мэллит и Селина станут подругами.

9-й день Осенних Ветров

Робер Эпинэ с ополченцами готовится отразить наступление данариев. Оказавшись вблизи имения Капуль-Гизайлей, Эпинэ заезжает туда и узнает от слуги, что хозяйка находится неподалеку. Робер бросается в указанное место и узнает тайну барона: Капуль-Гизайль живет двойной жизнью, и у него в провинции есть другая семья. Руперт решается на серьезный разговор с Бруно, но фельдмаршал не желает верить в бесноватых и скверну, объясняя происходящее сугубо политическими причинами.

10-15-й день Осенних Ветров

Капрас встречается с главами трех провинций, которые крайне заинтересованы в присутствии корпуса. Капрас получает официальное уведомление о прибытии императорского легата – «прибожественного сервиллионика». Это подвигает Капраса отослать беременную Гирени и излишне разговорчивого Пургата к Турагису.

16-й день Осенних Ветров

Матильда и Бонифаций готовятся к сепаратной встрече с властями северных гайифских провинций, собираясь подтолкнуть собеседников к мысли отложиться от Паоны. Бонифаций получает известие о мятеже в Олларии, что вынуждает его торопиться с переговорами. Савиньяк приезжает в Старую Придду, куда Ноймаринен перенес свою ставку, и встречается с ним и с матерью. Арлетта сообщает о письме маркграфини и предполагает, что причиной письма была ревность к Селине.

17-й день Осенних Ветров

В Хандаву прибывает виконт Валме. Во время приватной встречи с Бонифацием и Матильдой случайно раскрывается один из секретов казара Бааты. Открытие чуть не стоило Матильде жизни, но ее спас пес Марселя. Лионель встречается с мэтром Инголсом, и тот обещает в случае необходимости обосновать передачу Савиньяку всех полномочий регента. Лионель не соглашается напрямую, но и не отказывается.

22-й день Осенних Ветров

Робер Эпинэ прибывает по вызову Валмона в окрестности леса Святой Мартины. Обсуждаются военные, хозяйственные и мистические вопросы, кроме того, Валмон сводит Робера с якобы убитым Карвалем молодым гоганом, которого Робер не узнает. К Савиньяку является некая пожелавшая остаться неизвестной девица и умоляет помиловать своего возлюбленного – боевого офицера, возглавившего мародерскую шайку и пойманного с поличным. Савиньяк отказывает, девица грозит ему местью.

23-й день Осенних Ветров – 2-й день Осенних Волн

Бонифаций, Матильда и виконт Валме прибывают на границу Кагеты и Гайифы для встречи с властями трех имперских провинций. Посредником в переговорах выступает Баата, одним из представителей которого является бывший посол Кагеты в Талиге Бурраз-ло-Ваухсар. Одновременно с переговорами виконт Валме во главе бакранского отряда проводит разведывательный рейд на гайифский берег. Валме с бакранами натыкаются на труп очередной жертвы мародеров, проходят по следу банды и успевают как раз вовремя, чтобы отбить перехваченную мародерами гайифскую делегацию, среди которой обнаруживается агарисский эмигрант барон Хогберд, ставший советником при одном из местных чиновников. На берегах пограничной реки Рцук разворачивается форменное сражение. Преследовавшие небольшой гайифский отряд бандиты налетают на талигойцев и кагетов. Ожидание схватки способствует определенной откровенности, и Матильда догадывается, что Пьетро – близкий родич, скорее всего, внук эсперадора Адриана. После ожесточенной резни, в которой немалую роль сыграли ручные гигантские выдры генерала Коннера, бандиты отступают. Тяжелораненому Бурразу приходится отнять руку, что и выполняет Пьетро. Валме доставляет спасенных гайифцев, и все отбывают для переговоров в расположенный неподалеку монастырь. Переговоры заканчиваются успешно, и гайифцы, подписав соответствующие соглашения, отправляются назад. Вместе с ними отбывает Пьетро. Луиза получает письмо от Селины, в котором та просит совета весьма интимного свойства. Речь идет о Мэллит, за которую Селине очень тревожно. Драгуны Капраса находят очередных жертв, но на этот раз хотя бы ясно, где искать убийц – в Белой Усадьбе, о наклонностях хозяев которой Капрас узнал из письма Турагиса. К Капрасу приводят чудом спасшегося от разбойников слугу Хогберда Мишеля Зевана, от которого становится известно о нападении на чиновников, якобы следовавших для молитвы в горный монастырь.

3-й день Осенних Волн

Капрас задумывает налет на разбойничье гнездо, каковым почитает Белую Усадьбу, но его опережает прибожественный сервиллионик со своими людьми. Выясняется, что Белая Усадьба была захвачена разбойниками, действовавшими с уже привычной жестокостью и оказавшими ожесточенное сопротивление. Не меньшую жестокость проявил и сервиллионик. Капрас знакомится с сервиллиоником, бывшим гвардейцем Лидасом Сфагнасом, приятелем и сослуживцем Левентиса. Как ни странно, Капрас и Лидас производят друг на друга благоприятное впечатление и договариваются о совместных действиях.

4-й день Осенних Волн

В дом, куда Савиньяк поселил Селину и Мэллит, врываются разбойники и убивают охрану и слуг. Селина с кухаркой успевают запереться в погребе, а Мэллит выбирается через окно верхнего этажа и бежит за подмогой. Отменившие ежедневную тренировку Герард и Арно идут к Селине, чтобы передать ей письмо от матери, которое только что привез Арно. Неподалеку от цели они встречают Мэллит, узнают, что случилось, и бегут на выручку. Мэллит, которую отправили в бергерский трактир за подмогой, встречает отставного полковника Вернера фок Дахе, который помогает ей найти бергеров. Арно и Герард успевают спасти Селину. Последний уцелевший разбойник пытается сбежать и попадает в руки подоспевших бергеров и «фульгатов». В ходе скороспелого допроса выясняется, что бандитов наняла некая дама в маске, которая желала получить голову Селины. Поиски заказчицы убийства приводят в дом фок Дахе. Его дочь Гизелла, та самая «маска», которая приходила к Савиньяку, решила отомстить за смерть возлюбленного, вручив Савиньяку в корзине иммортелей голову девушки, которую считала его любовницей. Гизелла фок Дахе не скрывает своих чувств, заодно она объясняется в своей ненависти к отцу, который не смог обеспечить ей такую жизнь, на которую она претендовала. Райнштайнер считает необходимым казнить всех причастных к резонансному убийству, однако общеизвестно, что женщин в Талиге не казнят. Чтобы разрешить эту коллизию, Райнштайнер обращается к Савиньяку, и тот вспоминает, что в законах Франциска нет запрета на казнь как таковую, а лишь перечислены виды казней, которые неприменимы к женщинам. По очевидным причинам в этом списке нет расстрела из мушкетов, и Гизеллу с сообщницей приговаривают к расстрелу. Арно испытывает острое сочувствие к полковнику фок Дахе, а Гизеллу считает потерявшей от горя голову дурочкой, которая сама не понимала, что затеяла. Когда становится ясным, что Райнштайнер и Савиньяк не намерены отменять казнь, Арно задумывает похитить Гизеллу и отвезти к своей матери, которая вправит девушке мозги. Понимая, что жителям Аконы нужно торжество правосудия, Арно собирается объявить о самоубийстве Гизеллы, якобы исхитрившейся вырваться и на его глазах бросившейся в реку. К Савиньяку приходит Селина и просит его помочь Мэллит, которой близость с Альдо нанесла глубокую душевную травму. Отвечая на вопрос дочери, Луиза написала, что девушке в такой ситуации может помочь лишь опытный и добрый мужчина, и безоговорочно доверяющая Савиньяку Селина решила просить об этом его. Бруно передает Руперту письмо Вальдеса, в котором тот сообщает, что возвращает ему кошку, и велит беречь фельдмаршала. Становится известно, что командующий Горной армией генерал фок Гетц принял сторону Бруно, но не готов снимать с перевалов всю свою армию, так как опасается удара со стороны Гаунау. Марсель убеждает захваченного какое-то время назад губернатора Кипары вернуться во вверенную ему провинцию и отложиться от охваченной войной империи. Губернатор опасается своего заместителя, который наверняка выставит его предателем. Валме передает губернатору своеобразный компрометирующий материал на конкурента, обнаруженный бакранами в отбитом у разбойников обозе. Губернатор соглашается вернуться. Арно приходит к Валентину и просит его помочь подделать приказ Проэмперадора о передаче Гизеллы теньенту Савиньяку. Валентин, выяснив подробности дела, отказывается и пытается втолковать Арно, что такие люди, как Гизелла, опасны и должны быть уничтожены. Арно стоит на своем, полагая Гизеллу запутавшейся дурочкой, но ссоры между друзьями не происходит. Савиньяк исполняет просьбу Селины. Благодаря своему умению «влезать в чужую шкуру» и знакомству с гоганскими верованиями и обычаями, он находит единственно верный подход к Мэллит, и она соглашается на близость. Арно приезжает в казармы, где содержат особо опасных преступников, и узнает, что приговор приведен в исполнение. Все, что он может, это вывести из часовни на свежий воздух полковника фок Дахе, которому внезапно стало плохо. Там их и находит разгадавший замысел друга Валентин.

5-й день Осенних Волн

Робер Эпинэ собирается проверить одну гипотезу на предмет бесноватых, для чего нужно заманить их к Старой Барсине. Внезапно появляется возвращающийся от Валмона Эрвин. Он хочет принять участие в вылазке, но не имеет подходящего коня. Робер одалживает ему некогда принадлежавшую Алве Сону. Становится известно, что старый барон Шарли набрал в Эпинэ полк «вороных» и ведет его на север.

6-й день Осенних Волн

Матильда и Бонифаций готовятся вернуться в Талиг. Находящаяся после нападения бесноватых в вынужденном заточении Этери развлекается живописью, и Матильда опознает в изображенном на стене мужчине Алву. Поддавшись порыву, Матильда дарит Этери алую ройю, некогда подаренную Алвой Катарине и присвоенную Альдо. Этери задумывает прощальную вечеринку, которая совпадает с днем рождения Алвы, и собирает на нее своих друзей и находящихся в Хандаве друзей Рокэ. Роберу и Эрвину удается раздразнить бесноватых и вынудить их броситься в погоню за якобы небольшим отрядом. В Хандаве начинается вечеринка, на которую Валме по собственной инициативе берет молодого бакрана Жакну, брата юной вдовы, с которой однажды Алва провел ночь, и к тому же прекрасного певца. Эпинэ успешно заманивает бесноватых к Барсине. Начинается перестрелка. Внезапно Дракко выходит из повиновения. Эрвин пытается помочь другу и остановить понесшего коня, но Сона его сбрасывает и несется с пустым седлом рядом с Дракко. Робер видит закатную башню с солнцем над ней и решает, что убит. Эмиль предлагает Лионелю выпить за здоровье Рокэ, но убежденный в гибели друга Лионель уклоняется и предлагает брату проехаться. Этери и Матильда напиваются допьяна и начинают откровенничать, Матильда окончательно убеждается, что все мысли Этери об Алве. Лионель испытывает странную тягу скакать на закат, но берет себя в руки и останавливает коня. Эмиль, тоже находящийся на взводе, делится с близнецом своими опасениями. Его одолевают скверные предчувствия, ему кажется, что он вот-вот потеряет брата. Лионель принимает решение ехать к Райнштайнеру, чтобы, если Эмиль прав, успеть поделиться своими размышлениями о природе происходящего. Матильда и Этери продолжают возлияния, но перебираются из сада, где проходит вечеринка, в домик Этери. Они слышат пение Жакны, исполняющей ту же песню, что его сестра пела Алве. Потом у Этери начинается пьяная истерика, она пытается снять ройю, Матильда ей не позволяет. Эмиль и Лионель встречают Райнштайнера и Ариго. Выясняется, что Ариго тоже испытал тягу к скачке в закат, а Райнштайнер счел своим долгом его сопровождать. Лионель начинает делиться с бароном своими выводами и находит полное понимание, но Эмиля и Жермона одолевает скука. Неожиданно отряд встречается с еще одним – Арно и Валентина тоже потянуло прочь из города. Прогулку решают закончить у Райнштайнера, где и обсудить за ужином скопившиеся странности. У Матильды начинается бред. Ей видится то винное озеро, то загадочный олларианец, потом она слышит крик Этери, которая хочет изменить на вязанному ей мужу хотя бы один раз, но по своему выбору. В довершение с улицы доносится кэналлийская песня в исполнении Валме. После ужина у Райнштайнера все, кроме устроившегося на сундуке у двери Лионеля, сидят за столом и пытаются рассуждать, но чувствуют себя скверно. Жермона и того одолевают дурные мысли, касающиеся Лионеля. Первым не выдерживает Валентин и прямо спрашивает Савиньяка, как тот себя чувствует. Лионель признается, что скверно, но ничего страшного в этом нет. Он сам вскрыл себе вену, чтобы узнать, что почувствуют и почувствуют ли присутствующие. Мужчины в саду продолжают пировать. Появляется пьяная Матильда, а Бонифаций, как назло, отлучился. Марсель, не желая, чтобы откровения принцессы слышал Баата, приставляет к женщине собаку, посылает Темплтона за Бонифацием и, подозревая, что неопытная и к тому же хрупкая Этери находится в худшем положении, чем алатка, решает ее проведать, но сперва отвлечь присутствующих. Марсель объявляет всем, что Алва родился именно в это время, и просит Жакну еще раз спеть якобы полюбившуюся Алве песню. Бакран начинает петь, и тут из домика Этери появляется живой и здоровый Алва.

«Синий взгляд смерти. Рассвет»

Книга вторая

7-й день Осенних Волн

Алва и Марсель пытаются разобраться в произошедшем. Выясняется, что Алва не только напрочь забыл события, предшествующие его то ли прыжку, то ли падению, но и лишился старых шрамов. Алва приходит к выводу, что, видимо, в самом деле умирал, после чего приступает к текущим делам. Более или менее ознакомившись с ситуацией, он посылает генерала Коннера со срочным и тайным поручением к графу Валмону и назначает встречу с посланцем Валмона в Лаик. Арно переводят в полк Придда. Лионель получает письмо Валмона, в котором среди всего прочего сообщается о самочинном выступлении генерала Заля на север. При этом Заль сослался на несуществующий приказ регента Ноймаринена. Обдумав ситуацию, Лионель начинает подозревать, что Заль и его окружение – бесноватые, и для выяснения ситуации отправляет навстречу Залю разведчиков-«фульгатов». Этери обнаруживает, что сквозь ее картину проступает чужеродное изображение, причем четче всего видна человеческая нога в грубом потрёпанном сапоге. Матильда пишет Алве записку, в которой требует немедленно прийти к Этери. Алва прихватывает с собой Марселя с его псом. Рассмотрев изображение, Алва и Валме приходят к выводу, что столь чудовищные сапоги имеют надорское происхождение. Затем вся компания перебирается в сад Этери, попутно выясняется, что отданная Матильдой Этери алая ройя почернела. Обсуждение феномена прерывает лай Готти, Марсель идет посмотреть, что обнаружил его волкодав, и видит странного вида мужчину, который явно не понимает, где оказался. Робер Эпинэ убеждается, что жив, но его каким-то образом занесло в Сагранну. Узнав у встречного кагета, где он находится, Эпинэ решает добраться до Хандавы, но по пути встречает Коннера, который выделяет ему сопровождение. Алва опознает в незнакомце Эйвона Ларака. Поняв, где он находится и что случилось с Надором, Ларак испытывает шок, и его приводят в более или менее адекватное состояние касерой и холодной водой. Появляется падающий с ног от усталости Эпинэ, которого Алва поручает заботам Матильды. Матильда объявляет Роберу о своем замужестве.

8-й день Осенних Волн

В Аконе Давенпорт возобновляет ухаживания за Мэллит и пытается объясниться. Селина безуспешно пытается втолковать влюбленному, что Мэллит ему не подходит. Давенпорт обижается, но от своих намерений отказываться не намерен. К облегчению Мэллит, объяснение прерывает вызов Давенпорта по служебным делам. Луиза Арамона сообщает графине Савиньяк о пропаже письма Селины. Кроме того, капитанша по ряду причин не хочет встречаться с прибывающей в Старую Придду герцогиней Ноймаринен. Арлетта предлагает Луизе отправиться в Альт-Вельдер с поздравлениями и подарками новой графине Ариго от графини Савиньяк. Ларак рвется в Надор, и Алва соглашается взять его с собой при условии должной экипировки, с которой графу поможет знакомый с местной спецификой Темплтон. Узнавший о гибели своего кумира Барботты Понси напивается и вламывается в главный храм Аконы с требованием отслужить по покойному, как о короле. Прибывший на место епископ Аконы неожиданно для себя становится заложником пьяного корнета и соглашается на все его требования. Начинается подготовка к службе, которую прерывает разъяренный Эмиль Савиньяк. Тревога за брата вынуждает маршала серьезно относиться к самым незначительным инцидентам, и он лично обезоруживает дебошира, ломая тому руку. Вбежавшим Бертольду и Давенпорту, под началом которого числился Понси, остается лишь объяснить командующему причину поведения корнета. Арно сообщает Валентину о своем переводе в его полк. Придд предлагает другу перебраться к нему на квартиру, Арно соглашается. В Хандаве устраивают очередную вечеринку, на сей раз прощальную. Ее участникам очевидно, что свою последнюю ночь в замке Алва проведет с Этери. Мэллит видит неприятный сон, просыпается, слышит кошачий вопль и понимает, что в доме что-то не так. Внутренний голос нашептывает девушке, что это ее не касается и что она уже один раз спасла подругу. Мэллит заставляет себя встать и, вооружившись тяжелым подсвечником, выскакивает на выстывшую лестницу, где застает Селину. Оказывается, приходила ставшая выходцем Гизелла фок Дахе, она собиралась увести Селину, но сестра Циллы оказалась выходцу не по зубам. Матильда уводит Алву от гостей, намереваясь сделать ему выговор за Ларака, которому Ворон не сообщил о смерти возлюбленной. Рокэ объясняет, что объект страсти Ларака скорее всего жив, и приглашает Матильду подняться в казарскую беседку. Матильда соглашается. Уже на лестнице Матильда чувствует чье-то незримое присутствие, но они все же поднимаются на самый верх. Арно неожиданно просыпается и слышит, что кто-то скребется. Молодой человек подходит к окну и видит замерзающую Гизеллу. Жестами ему удается объяснить девушке, что окно не открыть, но он сейчас выйдет. Гизелла кивает, Арно принимается собираться; он по-прежнему считает правильным отвести Гизеллу к своей матери, но не хочет уподобиться дезертиру и будит Валентина, чтобы попросить отпуск. Валентин не возражает, однако сперва желает познакомиться с чудесным образом спасшейся девицей. Алва догадывается, как заставить Матильду вспомнить то, что она, по всей видимости, знает. Матильда в самом деле вспоминает свои агарисские приключения и странного эсператиста, Рокэ называет имя Германа Супре, после чего Матильда видит своего загадочного знакомца и понимает, что у того нет затылка, только лицо. Матильда по просьбе Алвы уходит, оставляя того наедине с выходцем. Арно будит Лионеля и рассказывает о приходе мертвой Гизеллы, которая решила осуществить свою месть. Арно спас Валентин, незаметно надевший ему полученную от сестры Адрианову эсперу. Когда разоблаченная Гизелла исчезла, друзья разделились: Арно с эсперой бросился к Лионелю, а Придд отправился к Селине, которой тоже могла грозить опасность. Приносят записку Валентина, из которой следует, что у Селины Гизелла уже была и, ничего не добившись, отправилась к Арно. Валентин пришел к выводу, что выходцы, когда поблизости нет места дурной смерти, передвигаются с обычной человеческой скоростью. Смертельно уставший Лионель собирается лечь, но внезапно, к удивлению Арно, срывается с места. Вывод Савиньяка о том, что Гизелла, потерпев неудачу с Арно, решила забрать отца, подтверждается. Братья застают пустой, выгнивший дом, в котором из живых оказывается лишь забившийся в погреб слуга-денщик, вообразивший себя крысой. Савиньяк его убивает и велит Уилеру сжечь дом, а сам решает отобрать у Гизеллы ее добычу. Расчет Савиньяка оказывается верным, ему удается перехватить Гизеллу с отцом в Старых казармах. Адрианова звезда освобождает полковника от власти дочери, но теперь жертвой оказывается Арно. Савиньяку остается лишь ранить брата, чтобы тот не смог уйти с выходцем, но появление Уилера в венке из рябины избавляет его от этой необходимости. Когда все почти закончено, появляется разъяренный Арамона и окончательно уничтожает Гизеллу. Прежде чем уйти, Арамона отпускает несколько на первый взгляд непонятных намеков и требует от Савиньяка получить корону, после чего он сможет жениться на Селине.

15-й день Осенних Волн

Прибывшая в Старую Придду герцогиня Ноймаринен наносит визит Арлетте. Графиня понимает, что целью визита является не воспоминания о юношеской дружбе, а желание выдать добившуюся расторжения своего брака Урфриду за Лионеля. Кроме того, Георгия убеждена в смерти Алвы, и по сути обвиняет Арлетту и графа Валмона в сокрытии этого факта. Арлетта обрывает разговор, намекнув на то, что мать Георгии, королева Алиса, умышленно отравила мужа. Не только привязанная к матери, но и уверившаяся в связи с последними событиями в мудрости и правоте свергнутой королевы-регентши, Георгия уходит. От встречных негоциантов становится известно, что навстречу армии Бруно движется большая армия: «вождь всех варитов» фок Марге решил прибрать к рукам Южную Дриксен. Фельдмаршал Бруно принимает решение отойти к Эзелхарду на соединение с Горной армией фок Гетца, пропустив эйнрехтцев на юг, к границе с Талигом, и одновременно уведомив Савиньяка об их приближении. Фельдмаршал считает, что военный конфликт китовников с талигойцами облегчит его задачу по взятию Эйнрехта и уничтожению Марге.

16-й день Осенних Волн

Лионель встречается с вернувшимся в армию фок Варзов и на правах Проэмперадора поручает ему формирование особого корпуса, задачей которого будет наблюдение за границей. Отряд Алвы следует через Варасту. Ларак продолжает копаться в прошлом, кроме того, он, к собственному ужасу, обнаруживает, что Алва начинает ему нравиться.

17-й день Осенних Волн

Бруно встает лагерем неподалеку от Эзелхарда, освободив эйнрехтской армии дорогу к границе. Появляется отец Луциан с вестью о том, что фок Гетц принял сторону Марге, и Бруно оказывается зажатым между двумя армиями и топью. Жермон Ариго получает письмо из Альт-Вельдера от баронессы Вейзель, которая сообщает о беременности Ирэны. Мэллит узнает от Герарда об опасениях Эмиля Савиньяка за жизнь брата и готовится рассказать Лионелю правду о смерти Габриэлы Борн. Причиной, по которой Мэллит на это решается, стали ошибочные выводы, которые после прихода Гизеллы сделали Придд и Райнштайнер, отталкивавшиеся в своих рассуждениях от того, что смерть Габриэлы была несчастным случаем. Становится известно, что Заль отнюдь не стремится присоединиться к Северной армии и при этом избавляется от неугодных ему офицеров. Мэллит встречается с Савиньяком и признается в убийстве. Она почти не сомневается, что ее рассказ вызовет либо недоверие, либо отвращение, но Савиньяк не только ей верит, но и предлагает свидание. Мэллит счастлива, она все сильнее влюбляется в «подобного Флоху», хотя сама еще этого не осознает.

Ночь с 17-го на 18-й день Осенних Волн

Робер, пользуясь случаем, пытается поговорить с Алвой о Катарине, Алва выслушивает и рассказывает о смерти Марианны. Неожиданно проснувшийся ночью от острой боли в некогда раненном плече (на самом деле – от боли Повелителя Молний) Савиньяк сопоставляет на первый взгляд разрозненные сведения и приходит к выводу, что Рокэ жив и на юге. Савиньяк отправляет Уилера с отрядом «фульгатов» встречать Алву. Чтобы облегчить Роберу осознание потери, Алва поит его до бесчувствия и посылает Готти за Марселем. Попойку под гитару с воспоминаниями и рассуждениями прерывает Ларак, решившийся переговорить с Алвой о судьбе Ричарда Окделла. Ларак умоляет найти «мальчика, на котором нет крови» и вернуть ему титул и владения. В ответ изрядно выпивший Алва возводит Ларака в Повелители Скал и дает ему титул герцога Надорэа.

19-й день Осенних Волн

Сведения отца Луциана полностью подтвердились. Фок Гетц принял сторону фок Марге. Бруно зажат между приведенной Гетцем частью Горной армии и эйнрехтцами, которыми командует фок Ило, друг наследника фок Марге. Фок Ило предлагает переговоры, на которые Бруно отправляет генерала Рейфера. Рейфер настаивает на том, чтобы с ним был наследник Фельсенбургов, и Бруно соглашается. Фок Гетц от имени двух армий предъявляет Бруно ультиматум, одновременно пытаясь склонить Рейфера и Фельсенбурга на свою сторону, но получает отказ. Сопровождавший Гетца молодой офицер также предлагает Руперту перейти на сторону Марге. Руперт в резкой форме отказывается. План фок Ило прост и понятен: повторить старый трюк с корпусом Рейфера, большую часть которого китовникам удалось «мирным путем» переманить на свою сторону. Узнав об этом, отец Луциан предлагает спровоцировать эйнрехтцев на проведение якобы традиционных ежедневных поединков на глазах обеих армий. Блестящие победы Фельсенбурга должны ослабить позицию китовников и вызвать в людях Бруно желание «болеть» за своего. Руперт соглашается, в первом же поединке одерживает убедительную победу над своим дальним родичем и вызывает на следующий день уже двоих противников. Вернувшись к Бруно, Руперт узнает, что фельдмаршал принял решение ночью под покровом тумана (о тумане стало известно от начинающего предчувствовать погоду Фельсенбурга) покинуть лагерь и, проскочив между двумя армиями, уйти на юг к Доннервальду. Для прикрытия отхода предусмотрен маневр, благодаря которому фок Ило решит, что Бруно уходит в Фельсенбург. Командование фальшивым арьергардом поручают Руперту. Начинается подготовка к рейду. К Лионелю является епископ Аконы Прокопий с претензиями по поводу дебоша Понси в храме. Лионель берет епископа под арест и отправляет в Бергмарк, где сейчас содержат наиболее важных преступников. Присутствующему при этом Эмилю Лионель объясняет, что епископ, вне всякого сомнения, бесноватый, но держит себя в руках. Жермон Ариго получает письмо от Ирэны, подтверждающее то, о чем уже написала баронесса Вейзель. Райнштайнер уговаривает Ариго отправиться к Савиньяку и заверить у него, как у Проэмперадора, завещание. Ариго с большим нежеланием соглашается. Лионель, по своему обыкновению ставя себя на место противника, обдумывает операцию против Заля, которая предотвратит распространение скверны по Западной Придде. Его размышления прерывают Ариго и Райнштайнер. Савиньяк, к огромному облегчению Ариго, завещание не утверждает, поскольку о семьях погибших в любом случае позаботятся уцелевшие, и в приказном порядке отправляет генерала в Альт-Вельдер к жене. Райнштайнер настаивает на брудершафте между Савиньяком и Ариго, но ритуал прерывает адмирал Вальдес, явившийся в Придду по семейным делам (Вальдес – официальный опекун семейства Вейзель). Появление Вальдеса наталкивает Савиньяка на мысль, как заманить Заля туда, где он может быть полностью уничтожен. Мэллит с нетерпением ждет новой встречи с Лионелем, но появляется Давенпорт, который вновь делает ей предложение. Мэллит отказывает, тогда Давенпорт заявляет о своем чувстве во всеуслышание, заодно пообещав убить соперника, если таковой появится. Лионеля встречает Селина и объясняет ему про Давенпорта, которого она, догадавшись, что у подруги свидание, ждала, чтобы не пустить к Мэллит. Лионель и Мэллит внешне строго придерживаются своей договоренности – не иметь никаких обязательств и не загадывать о будущем, однако и Мэллит, и, хоть и в меньшей мере, Лионель понимают, что их отношения отнюдь не мимолетная интрижка. Мэллит тревожно, Лионель, как может, успокаивает девушку и просит у нее одну шестую часть сердца, ведь днем и две трети ночей он себе не принадлежит. Руперт успешно выполняет возложенную на него задачу, заодно укрепив свою репутацию отчаянного счастливчика. Его безоговорочно признают своим вожаком каданские наемники во главе с известным сорвиголовой капитаном Штурришем, а сам Руперт начинает верить в свою интуицию. Интендант, вызвавший у него непонятное отвращение, оказывается бесноватым. Утром отряд Фельсенбурга успешно выбирается из болот и углубляется в холмы, чтобы затем, сделав петлю, избавиться от погони и двинуться на соединение с армией Бруно.

20-й день Осенних Волн

Матильда готовится к отъезду в Талиг и прощается с Этери. Казар Баата приглашает Матильду для приватного разговора в смертоносную беседку и заводит разговор о своей женитьбе на алатской принцессе. Появляется посланец нового императора Паоны, возведенный самозваным эсперадором в сан кардинала Кагеты, и требует от казара немедленного признания божественности Ореста-Сервиллия. Матильда, испытывая к пришельцу сразу отвращение и ненависть, вступает с ним в спор, потом у нее случается провал в памяти. Женщина приходит в себя уже в конце лестницы. Провожающий ее Баата извиняется за происходящее, они возобновляют разговор о сватовстве и тут мимо них проносится выпавший из беседки лжекардинал. Матильда понимает, что Баата изначально замыслил убийство, а ее пригласил в качестве непредвзятого свидетеля. Матильда оставляет свои выводы при себе. Маршал Капрас обнаруживает, что на императорском литейном дворе имеются столь необходимые ему пушки, однако у корпуса нет средств оплатить их. Появляется посланец Турагиса с письмом от него. Опальный стратег приглашает Капраса на встречу, и тот соглашается. Рудольф Ноймаринен пытается убедить графиню Савиньяк в необходимости брака между Лионелем и Урфридой. Арлетта понимает, что за этим разговором стоит Георгия, и объясняет Рудольфу подоплеку этой затеи. Ноймаринен вынужден признать правоту собеседницы. Лионель излагает Вальдесу свой план, в котором адмирал должен сыграть одну из главных ролей. Эмиль, которого не оставляют тревожные предчувствия, пытается возражать. Эмиль и Вальдес встречаются с командирами полков, отобранных для участия в рейде, которым якобы будет командовать Вальдес (на самом деле корпус под видом охранника-кэналлийца поведет Лионель). Эксперимент завершается удачно: никто из собравшихся полковников «охранника» не опознает. После совещания полковник Стоунволл возвращается, чтобы высказать свои сомнения относительно озвученного плана. Лионель раскрывает свое инкогнито и объясняет суть затеи. Дело Вальдеса – раздразнить Заля и вынудить к преследованию. Трусливый от природы, Заль никогда не рискнул бы погнаться за талантливым военачальником, но адмирал покажется ему доступной добычей. Бесноватую армию планируется заманить в природную ловушку, где ее добьет подошедший Эмиль. Стоунволл не сомневается в удаче предприятия, а не желающий отпускать брата Эмиль понимает, что у него не осталось ни единого стоящего довода против задуманного рейда.

21-й день Осенних Волн

Капрас встречается с Турагисом. Выясняется, что опальный стратег не просто отрицательно относится к новому императору. Турагис видит в роли спасителя Гайифы от морисков себя, а Капрасу отводит роль своего стратега. Разговор прерывается известием о появлении поблизости сервиллионика, с которым Турагис встречаться не желает. Баата в присутствии Бонифация, Матильды и короля Бакрии объявляет о своем переходе из эсператизма в эгидианство и назначает главой новой, подчиненной казару церкви настоятеля обители Гидеона Горного. Бонифаций, возмущенный откровенным шкурничеством гидеонита, дает тому внушительную оплеуху, что у разделяющей чувства супруга Матильды вызывает восторг. Баата тоже доволен, хоть и не показывает этого. Послом казара Бааты при талигойском дворе вновь становится вернувшийся к дипломатической службе Бурраз. Принцесса Этери записывает для Алвы местные сказания и все, что она может припомнить о мистических изысканиях своего отца.

1-2-й день Осенних Молний

Турагис присылает Капрасу фамильные и купленные по случаю драгоценности, чтобы оплатить ими пушки. Отец Ипполит представляет Капрасу смиренного брата Пьетро, который весьма сведущ в медицине. Капрас с радостью оставляет Пьетро при корпусе. Ариго прибывает в Альт-Вельдер, где уже какое-то время гостит Луиза Арамона. К Капрасу прибывает посланец Бааты с очередным заманчивым предложением. Не желающий видеть в Кагете гайифских беженцев Баата готов оказывать Капрасу материальную поддержку, если беженцы будут оседать в Кипаре и Мирикии. Капрас не готов дать ответ, и посланец Бааты предлагает посоветоваться с женщиной – «сестрой казара» Гирени. Скучающий по любовнице Капрас с радостью соглашается, тем более есть и повод: надо поблагодарить Турагиса за присланные ценности.

4-й день Осенних Молний

Давенпорт и Бертольд узнают от проезжих негоциантов о безобразиях, которые творят люди Заля. Появившийся Вальдес в экстравагантной форме объясняет пострадавшим, что безобразия будут пресечены. Выясняется, что часть купленных Турагисом драгоценностей имеет сомнительное происхождение. К Капрасу в поисках священника приезжает сервиллионик, только что застреливший подчиненного-насильника.

5-й день Осенних Молний

Капрас навещает Турагиса и Гирени, которую по распоряжению Капраса осматривает Пьеро. Гирени нужно вызывать преждевременные роды, но это должен делать опытный врач. Ирэна делится с Ариго своими подозрениями. По ее мнению, графиня Савиньяк отправила не разбирающуюся в придворных интригах Луизу в Альт-Вельдер, чтобы та не встретилась с герцогиней Ноймаринен. Жермон, которому скоро возвращаться к армии, загадывает желание и жертвует озеру в Лабиринте камешек, который получил во время ритуала побратимства.

6-й день Осенних Молний

Вальдес с шиком очищает от ставленников Заля городок Дегар, попутно выясняется, что адмирал чувствует бесноватых, а Савиньяк способен предугадывать некоторые действия Вальдеса. Пьетро через отца Ипполита признается Капрасу, что в усадьбе Турагиса он ощущал то же злое напряжение, что и в Олларии накануне мятежа. На прямой вопрос Капраса Пьетро отвечает, что то же самое он чувствует и среди людей сервиллионика.

9-й день Осенних Молний

Легат передает Пагасу племенную кобылу из бывшей Белой Усадьбы, но не говорит, где ее отыскал. Зато объявляет о своем дне рождения, который намерен отметить в обществе Капраса, Левентиса и пары клириков. Во время застолья происходит забавный казус – кто-то испортил главное блюдо, приправив его имбирем и перемешав. Легат склонен съесть его и таким, но прислуживающий за столом Мишель Зеван спотыкается на промасленном овоще и падает вместе с блюдом. Спустя несколько часов выясняется, что домашняя птица, которой досталось то, что собрали с пола, передохла. К Лионелю является брат Орест и передает письма от Бруно и Фельсенбурга. Прочитав их и побеседовав со «львом», Савиньяк понимает, что главное сейчас – не дать объединенным силам эйнрехтцев и горников разбить Бруно и переманить на свою сторону часть его армии. Соответственно придется менять собственные планы и решать проблему Заля без участия армии Эмиля, которой предстоит срочно выступить к Хербстхен на помощь Бруно. Новый план Савиньяка состоит в том, чтобы заманить Заля к и так захлестнутой скверной Олларии. Это на время защитит Западную Придду от скверны, однако шансы корпуса на возвращение очень невелики. Отряд Алвы благополучно добирается до Лаик и встречает в ее окрестностях «фульгатов» Уилера. Алва забирает оставленное отлучившимся в поиск Уилером письмо Савиньяка.

10-й день Осенних Молний

Вальдес захватывает еще один город, Лумель, причем таким образом, чтобы часть залевцев смогла вырваться. Во время штурма городских складов Давенпорт оказывается в сложном положении, и его выручает лично Вальдес. Вечером Вальдес собирает офицеров корпуса. Лионель раскрывает свое инкогнито и объявляет о новой задаче. В Лаик прибывает посланник Валмона и с ним вместе генерал Коннер, Эрвин Литенкетте, барон Капуль-Гизайль, Дювье и Джанис.

11-12-й день Осенних Молний

Рокэ с Робером, Марселем и Джанисом пробираются в Олларию, чтобы оценить обстановку. Прогулявшись инкогнито по улицам, они через потайной ход входят в особняк Алвы, где сейчас обитает бывший маркиз Салиган, ныне известный как дукс Жан-Поль Салиг. С Робером в Олларии начинают происходить странные вещи, он словно бы периодически проваливается в память Рокэ. Салиган рассказывает о ситуации в городе. В полночь в бывшей домовой церкви, куда Салиган притащил знаменитые вазы, появляется нохский призрак, который демонстрирует полную лояльность дуксам и грубит Марселю. Как ни странно, Валме это задевает, хоть и не так сильно, как равнодушие, проявленное узнавшим о смерти Марианны Капуль-Гизайлем. Пополнившаяся Салиганом компания отправляется на прогулку по ночному городу. После посещения Нохи, где не обнаружено ничего важного, Алва решает проверить действие на бесноватых Старого Парка, для чего необходимо захватить пленных. Выясняется, что вблизи Драконьего источника бесноватые «трезвеют» и начинают оценивать себя и ситуацию более или менее адекватно. После ликвидации пленных Алва решает навестить гробницу Франциска и на этом закончить с осмотром. Узнавший от Джаниса о месте гибели Марианны Робер хочет задержаться и похоронить останки возлюбленной, но оказалось, что Салиган это уже сделал. Офицеры корпуса, с которыми солидарен Вальдес, один за другим пытаются убедить Лионеля вернуться к армии, предоставив им действовать самостоятельно. Савиньяк отказывается. Эмиль обсуждает с генералом Шарли поход на Заля. Глубокой ночью адъютант доставляет известие о приезде на главную квартиру брата Ореста и передает письмо Лионеля. Эмиль узнаёт, что должен идти на выручку Бруно, а брат остается один на один с пораженной «скверной» армией.

12-й день Осенних Молний

В проезжающую по улице кавалькаду Вальдеса стреляют из арбалета. «Фульгатам» по горячим следам удается схватить злоумышленника, которым оказывается местный житель, не имевший никаких связей с Залем. Выясняется, что стрелок решил таким образом подвести под обвинение в покушении на власти своего давнишнего врага-соседа. Сохраняющий при посторонних инкогнито Савиньяк приходит к выводу, что и злоумышленник, и его враг – бесноватые, и догадывается, как их можно спровоцировать на проявление своей сущности. Догадка блистательно подтверждается. В Лаик возвращаются участники вылазки в Олларию, Салиган их провожает до поместья и сразу же отправляется назад, в город. Генерал Ариго в условленный день прибывает в Акону и узнает, что планы изменились, и теперь армия под командованием Эмиля Савиньяка выступает на помощь Бруно. В Лаик в Старой галерее устраивают общую пирушку, в разгар которой за Валме присылают его пса. Виконт спускается в конюшню и находит там тайно вернувшегося в Лаик Салигана. Хорошо зная своего старого компаньона по контрабанде, дукс заподозрил, что Капуль-Гизайль, во время отсутствия Алвы и Валме изучавший Лаик, что-то обнаружил. Салиган оказывается прав: барон обыскал вскрытую графиней Савиньяк гробницу Эрнани и нашел там королевские регалии, которые решил присвоить. Оскорбленный за Марианну Валме решает проучить барона, и Салиган с готовностью соглашается в этом поучаствовать. Регалии возвращают в гробницу, где их вновь «находит» капитан Уилер, а явившийся в усыпальницу барон вынужден смириться с потерей. Разгадавший суть розыгрыша Алва успешно подыгрывает шутникам, а ни чего не понимающий Эпинэ вновь проваливается в память Рокэ. Приключение в усыпальнице и по дороге в нее (Эпинэ видит на лестнице юного двойника Рокэ) наводят Алву на мысль о мистическом эксперименте, в котором, кроме него самого, примут участие Эпинэ, Салиган и Валме. Валме с Эпинэ переходят на «ты», и виконт объясняет Роберу подоплеку последних событий и замысел Алвы. Придд честно отвечает, что Савиньяку предстоит тяжелый и опасный рейд, но шанс вернуться у него (именно у него!) есть. Валентин объясняет Мэллит, что Селине может грозить серьезная опасность, и просит не противиться принимаемым мерам и по возможности помогать его человеку. Мэллит соглашается, и Придд добавляет, что может возникнуть ситуация, в которой ему предстоит не просто жениться на Селине или Мэллит, но представить дело так, что брак был заключен уже давно. Мэллит отдает Придду для передачи Лионелю Адрианову эсперу, которая когда-то спасла ее от пегой кобылы. Савиньяк оказывается в странном месте, которое сперва принимает за галерею в Старой Придде. Он ничего не помнит, но он знает себя и, руководствуясь этим знанием, начинает выстраивать вероятную цепочку событий. Неожиданно стены галереи начинают сближаться, что приводит Савиньяка к выводу, что он каким-то образом попал в ловушку, сходную с той, из которой он в свое время освободил Луизу, а Алва – Эпинэ. Лионель предполагает, что ему может помочь собственная кровь, и проливает ее, в результате чего в галерею затягивает ничего не подозревающего Эмиля, которому Лионель объясняет, что это сон. Арлетта видит странный сон, в котором участвуют Лионель, Рокэ, Георгия Ноймаринен и те, кто уже мертв. Проанализировав имеющиеся у него сведения, в частности – способ упокоения выходцев, Лионель предполагает, что убитый в галерее чужой рукой вернется туда, откуда явился. Догадка оказывается верной, «убитый» Эмиль исчезает. Отвратительный сон снится и Мэллит. Девушку будит кот; проснувшись, она понимает, что шрам на груди закровоточил. Лионель продолжает искать выход и, как ему кажется, находит. Робера Эпинэ посещают видения, сопоставимые с видениями Мэллит, хотя он не спит, а участвует в затеянном Рокэ ритуале. Лионель практически из ничего восстанавливает свой предыдущий день. Он приходит к выводу, что выход из галереи связан с огнем, ему удается зажечь камин. Савиньяк шагает в огонь. Необычные и скверные сны снятся также Арно, Придду, Райнштайнеру и Ариго. Арно видит, как конь Лионеля сбрасывает Эмиля, после чего становится огнем. Арно просыпается, зажигает свет, и к нему стучится человек Валентина. Внезапно проснувшийся Придд отправил порученца за Арно, приказав его не будить, но если виконт проснется сам, передать ему срочное приглашение. Лионель приходит в себя в Сэ и вновь проживает разговор, который некогда имел с отцом, но вовремя вспоминает, что ему не пятнадцать лет, а тридцать пять, после чего заставляет себя в подробностях вспомнить Лаик. Это удается, более того, вырываясь из Лабиринта тропой Холода, Савиньяк видит, как убитый отец Герман становится выходцем. Тропа приводит Лионеля в Старую галерею, откуда окончательное возвращение к зеркалу в Западной Придде труда уже не составляет. Придду приходит в голову пролить на Адрианову эсперу кровь свою и Арно. Арно соглашается. Арно признается Валентину, что просил брата взять Окделла в оруженосцы, Лионель отказался, но, похоже, передал эту просьбу Алве. Появляются Ариго и Райнштайнер, которые решили обойти всех участников закатной скачки. Валентин рассказывает о затее с кровопусканием, Райнштайнер и Ариго к ней присоединяются. Рокэ отменяет намеченную дневку и принимает решение выехать утром, с собой он берет Эпинэ с Дювье, Валме и Уилера с его «фульгатами». Коннер становится Проэмперадором Варасты, куда и должен отбыть, Ларака решено под должным присмотром отправить в Акону, остальные действуют по ранее намеченному плану.

15-й день Осенних Молний

Капрас получает предписание взять под арест находящихся в пределах досягаемости подданных и пособников Бааты и понимает, что в первую очередь это касается Гирени. Капрас при полном одобрении отца Ипполита решает просить епископа Мирикийского взять девушку под свое покровительство и выезжает в Тригалики, где сейчас должен находиться епископ. Прибыв на место, Капрас узнает о гибели Лидаса от рук разбойников и предательстве теньента Анастаса. Принесший весть Левентис передает Капрасу последнюю волю Лидаса. Согласно ей, до принятия императором соответствующего решения все полномочия прибожественного сервиллионика переходят к маршалу Капрасу. Возглавляющий разведку Придда Арно прибывает в местечко Кабаний Лог, где должен находиться корпус фок Варзов, и обнаруживает, что тот ушел. Хозяева расположенного поблизости поместья могут сообщить лишь приблизительное направление движения.

17-й день Осенних Молний

Преследуемая китовниками фок Ило армия Бруно движется к Доннервальду, до которого еще несколько дней пути. В армии периодически появляются собственные бесноватые, их казнят по приговору трибунала, возглавляемого генералом фок Вирстеном. Бруно передает Руперту письмо от бабушки, в котором та требует внука к себе. Руперт понимает, что это – игра и Бруно его не отпустит. Он выражает желание остаться при армии. Отец Луциан рассказывает Руперту о некоторых особенностях ордена Славы. Прибывший брат Орест сообщает о выступлении Савиньяка на помощь Бруно и о том, что в Доннервальде раскрыт заговор китовников. Графиня Савиньяк получает от Эмиля очень бодрое письмо, связывает это со своим сном и начинает подозревать, что с Лионелем что-то случилось.

18-й день Осенних Молний

Разведчики Арно находят корпус фок Варзов, который на их глазах ведет бой с превосходящими силами противника. Арно удается ввести китовников в заблуждение, использовав специфические сигналы, которые он узнал, будучи в плену. Эмиль Савиньяк на марше получает рапорт фок Варзов, объясняющий его уход из Кабаньего Лога. Старый маршал решил замедлить продвижение обнаруженных им китовников к Доннервальду. Валентин, оценив обстановку, принимает решение прорываться к отрезанной от основных сил батарее фок Варзов. Чтобы наладить взаимодействие с корпусом, туда отправляется Арно, лично знакомый и фок Варзов, и Ульриху-Бертольду Катершванцу. Арно благополучно добирается до цели. Выясняется, что фок Варзов добровольно остался на отсеченной батарее, принявший командование генерал выбыл по ранению, а уцелевшие офицеры не могут прийти к единому решению. Появление Придда склоняет чашу весов в пользу мнения Катершванца, настаивавшего на немедленной атаке. Арно принимает участие в пешей схватке и дерется рядом с Ульрихом-Бертольдом и Йоганном. Двойной удар достигает цели – батарея разблокирована, находящиеся на ней фок Варзов и фок Дахе целы, однако погиб племянник и наследник фок Варзов. Корпус фок Варзов и отряд Валентина отрываются от горников, отходят и встают лагерем. Фок Варзов вызывает к себе Арно и сообщает о производстве его в капитаны. Валентин становится командиром авангарда/арьергарда корпуса. Арно и Валентин свидетельствуют новое завещание фок Варзов, согласно которому основное состояние и титул при условии подтверждения регентом отойдут второму сыну графа Ариго. Эмиль Савиньяк, Райнштайнер и Ариго на нейтральной территории встречаются с представляющим Дриксен графом фок Глауберозе, бывшим послом кесарии в Талиге. После успешного решения текущих вопросов они переходят к обсуждению особенностей Излома. На прощание фок Глауберозе дает волю чувствам, с теплотой вспоминая Катарину Ариго. Ариго чувствует странное волнение, но списывает это на усталость и необычные слова Глауберозе, заставившие его вспомнить об Ирэне.

18-19-й день Осенних Молний

Валентин и Арно у костра вспоминают Лаик и думают о будущем. Ставший адъютантом фок Варзов Сэц-Пуэн сообщает о скоропостижной смерти маршала. Придд просит Арно собрать старших офицеров корпуса. После длительного и непродуктивного совещания принимается решение отправить тело маршала, а также всех раненых и ослабевших в Кабаний Лог, а самим идти на соединение с армией Эмиля Савиньяка.

19-21-й день Осенних Молний

Капрас посещает место гибели Лидаса и возвращается в свою ставку, где приняты новые меры безопасности. Находится сопровождавший сервиллионика Пьетро и рассказывает, что за ним прислали из некоей усадьбы, где якобы произошел несчастный случай. По дороге провожатые пропали, Пьетро, прождав их до утра, направился в резиденцию епископа, где и узнал о гибели сервиллионика, после чего вернулся в корпус. Попытка отыскать провожатых заканчивается обнаружением двух трупов, очевидно, бандиты прикончили друг друга. Доверенный слуга Турагиса Ставро привозит Капрасу письмо, в котором Турагис по сути приказывает Капрасу прибыть в его резиденцию и принять участие в импровизированном параде. Капрас понимает, что его уклончивые письма Турагис принял за согласие порвать с официальной Паоной. Размышления Капраса над ответом Турагису прерывает скандал между оставленным при корпусе в качестве слуги Зеваном и Ставро, который оказывается бесноватым. Пьетро с помощью Пагоса и его собаки удается довести Ставро до исступления, в результате чего выясняется его причастность к убийствам в Белой Усадьбе. Пьетро броском ножа убивает Ставро. Капрас приходит к выводу, что Турагис стал прикрытием для банды мародеров. Вынужденный частично снять маску, Пьетро признается в том, что заподозрил в дороге неладное, избавился от своих спутников и вернулся к сервиллионику, но тот был уже мертв. Пьетро прошел по следу убийц, которыми почти наверняка руководил Ставро. Кроме того, Пьетро не сомневается в связи банды Ставро с той, что пыталась перейти Рцук. Капрас отправляет тело бесноватого к Турагису, чьи люди признаются, что Ставро порой вел себя странно. С ними же отправляется и Пьетро, взявшийся разобраться в том, что творится у Турагиса, и позаботиться о Гирени. Разведчики Арно сообщают о скором появлении дриксов, встреча с которыми для корпуса крайне нежелательна. Валентин, узнав об этом, принимает решение повернуть и идти на соединение с армией Бруно, которая предположительно движется к Доннервальду. Пользуясь тем, что его кавалерия возглавляет марш, Придд проводит нужный маневр, никому об этом не сообщив, и ставит офицеров корпуса перед свершившимся фактом. При поддержке Ульриха-Бертольда Придд забирает в свои руки командование корпусом и ведет его туда, куда считает нужным.

21-й день Осенних Молний

«Фульгаты» привозят в дом Селины и Мэллит графа Ларака. Девушкам передают настоятельную просьбу Алвы: не выпускать излишне информированного о ряде вещей Ларака из дома и не давать ему общаться с посторонними. Некогда встреченная Вальдесом на дороге мещанка прислала адмиралу подарки к Зимнему Излому, которые доставили ее муж и будущий зять. По ходу беседы всплывают важные сведения о перемещениях и поведении Заля. Вальдес и Савиньяк используют гостей для того, чтобы подбросить Залю нужную информацию. Во время конной прогулки Савиньяк и Вальдес встречают «фульгатов», которые привозят приказ Алвы: «передать» Заля Салигану, чей посланец скоро появится, и мчаться в Акону.

22-й день Осенних Молний

Бруно узнает о появлении с неожиданной стороны корпуса Придда, сражении фок Варзов с горниками и его смерти, а также о том, что вслед за Приддом к нему приближается Горная армия. Руперт получает приказ пригласить Придда и Арно в ставку Бруно на обед, но таким образом, чтобы армия подошедших талигойцев не видела. Встреча Руперта с Приддом и Арно выходит дружеской и полезной. В Старую Придду с письмами от Алвы прибывает Эрвин Литенкетте. Рудольф сообщает Арлетте о возвращении регента и просит помочь переубедить Алву в отношении некоторых принятых им решений. В частности, Рудольфа не устраивает отстранение Гогенлоэ от должности геренция и назначение кардиналом Бонифация. Арлетта уклончиво обещает написать регенту и всем, кто может повлиять на его решения.

23-й день Осенних Молний

Переговоры Эмиля Савиньяка и Бруно, на которых присутствуют Глауберозе и Луциан. Стороны соглашаются, что у них общие враги, однако дриксенские солдаты и офицеры не готовы сражаться в одном строю с талигойцами, поэтому армиям «союзников поневоле» придется действовать согласованно, но порознь. Параллельно ведут беседу прибывшие с начальством Руперт, брат Орест, Арно и Герард. Они опасаются, что, пользуясь празднествами, китовники постараются сделать то, что не успели у Эзелхарда, – переманить к себе значительную часть армии Бруно. Эмиль обдумывает провокацию, которую по силам организовать Бруно, и приходит к выводу, что китовники на нее могут не поддаться, а сражение должно состояться непременно. Единственный выход – взять на переговоры Герарда, в присутствии которого бесноватые потеряют контроль над собой. Убийство парламентеров наверняка вызовет возмущение в армии Бруно и приведет к сражению. Вызванный Герард первым по собственному почину приводит те же доводы и предлагает отправить себя на явную смерть. Эмиль объявляет Герарду, что он должен выполнить приказ, который подразумевает использование любой возможности для спасения. Талигойским представителем на переговорах, роль переводчика при котором должен исполнить Герард, выбран фок Дахе, неоднократно высказывавший желание умереть, выполняя свой долг.

24-й день Осенних Молний

Капрас с небольшим отрядом кавалерии и батальоном пехоты прибывает в Речную Усадьбу Турагиса, якобы для участия в намеченном совместном параде. На самом деле готовится операция по разгрому бандитского гнезда, для чего усадьба втайне окружается значительными силами пехоты и артиллерии. Турагис устраивает Капрасу торжественную встречу, как император своему полководцу. На параде люди Турагиса демонстрируют приличную подготовку и хорошее вооружение, Капрас понимает, что они представляют собой серьезную силу и это опасно. В штабе Бруно идет показная подготовка к празднествам, однако Руперт подозревает, что это для отвода глаз и на самом деле Бруно что-то затевает. После парада довольный Турагис раскрывает перед гостем свои грандиозные планы на будущее. Капрас хозяину не возражает, но приходит к выводу, что опальный стратег помешался. Руперт получает приказ сопроводить Глауберозе и брата Ореста на переговоры с китовниками и понимает: раз Бруно нужно, чтобы на переговорах что-то произошло, причем по вине эйнрехтцев, это «что-то» и произойдет. Руперт приказывает Штурришу с его каданцами быть наготове и в случае начала драки постараться вытащить из придорожной церкви, где будут проходить переговоры, всех, кого получится. И, если будет возможность, прихватить пленных. Турагис предоставляет Капрасу возможность без лишних глаз пообщаться с Гирени. Находящийся при ней Пьетро докладывает маршалу, что усадьба действительно представляет собой разбойничье гнездо и Турагис – главарь. Капрас, однако, продолжает верить, что стратег, ослепленный своими мечтами, обманут подчиненными. Капрас выносит Гирени обнаруженным Пьетро потайным ходом за пределы усадьбы. По дороге Пьетро показывает маршалу тайный склад, полный награбленных вещей. Передавший Гирени под защиту своих людей Капрас приказывает начать штурм усадьбы. Пьетро возвращается назад, пообещав устроить разбойникам некий сюрприз. Руппи со своими рейтарами и набросившими рейтарские плащи каданцами в условленном месте ждет прибытия представителей Бруно. Кавалеристы фок Ило, играющие ту же роль с противоположной стороны, ведут себя подчеркнуто дружелюбно. Усадьба взята штурмом. Перед самой атакой Пьетро подстроил Турагису несчастный случай на собачьих боях и, оказывая помощь, усыпил, после чего спровоцировал главарей собравшихся банд на ссору, быстро перешедшую в общую схватку. В результате разбойники не смогли оказать серьезного сопротивления и в большинстве своем были уничтожены. В усадьбе найдены неопровержимые доказательства, что именно Турагис возглавлял наводнившие две провинции банды и организовал убийство сервиллионика. Появляется Глауберозе, брат Орест должен подъехать позже, он встречает представителей Савиньяка. Дипломат заводит с Рупертом разговор о прошлом. Капрас и его люди решают судьбу Турагиса. В качестве Тайного Военного суда они приговаривают его к смерти. Чтобы избегнуть лишнего шума, казнить решено, не дожидаясь пробуждения преступника. Левентис, жаждущий мести за сервиллионика, вызывается исполнить приговор. Брат Орест появляется в сопровождении представителей талигойской стороны. Фок Дахе Руперт не знает, однако сопровождающего его Герарда узнает сразу и понимает, на чем строится расчет Бруно и Савиньяка. Фельсенбург провожает идущих на смерть переговорщиков и приказывает Штурришу готовиться, потому что «что-то» случится обязательно. Лионель объясняет Вальдесу смысл изменившегося после письма Алвы плана. Теперь надо не заманивать Заля к Олларии, жертвуя собой, а всего лишь напугать угрозой с тыла и заставить принять предложение дуксии, которое подготовит Салиган. В церкви и вокруг неё начинается схватка. Каданцы Штурриша срываются с места и мчатся туда. Они успевают опередить более тяжелых и медлительных рейтар, врываются во двор и быстро возвращаются, вывозя тело брата Ореста и захваченного пленного. Горных егерей, попытавшихся преследовать каданцев, останавливают кавалеристы Фельсенбурга. Горники не вступают в схватку и, повинуясь неожиданному приказу, поворачивают назад, а на церковном дворе рейтары продолжают с кем-то драться. Проверяя свои выводы, Лионель решает с помощью Вальдеса попытаться уже осознанно повторить «прогулку» по смыкающемуся с небытием бреду. Фельсенбург со своей полусотней возвращается в лагерь, дав себе зарок позаботиться о сестре Герарда. По пути Руперт объясняет встреченным солдатам Рейфера, что на переговорах китовники убили Глауберозе и талигойцев. На въезде в лагерь Штурриш докладывает командующему о том, что видел, а рядом на плаще лежит тело брата Ореста. Пленный оказывается эйнрехтским полковником, который вообразил себя крысой. Капрас уезжает из усадьбы Турагиса, не желая встречать Излом в этом месте. Эксперимент Лионеля, в котором неожиданно приняла участие кобыла маршала Проныра, проходит успешно, изначальные выводы подтверждены, получена новая информация. В частности, Савиньяку удается добраться до пресловутой призрачной башни. Капрас и его окружение на постоялом дворе готовятся к празднику. В разгар подготовки врывается Пургат и устраивает очередной скандал, оскорбляя и покойного Турагиса, у которого только что жил в полное удовольствие, и всех присутствующих. Разгневанный маршал не выдерживает и убивает скандалиста из пистолета работы эйнрехтского мастера Файермана. Капрас приходит к выводу, что несет ответственность за северные провинции империи и объявляет себя Субимператором Кипары и Мирикии. Эмиль собирает своих офицеров для встречи Зимнего Излома, однако настроение у собравшихся отнюдь не праздничное. Сумевший подняться на башню Лионель пытается призвать тех, кто может оказаться эорием, при этом избегая задевать тех, кем рисковать нельзя. Арно передают письмо Руперта, в котором описываются события у церкви, причем совершенно очевидно, что на самом деле Руперт пишет маршалу Савиньяку. Арно показывает письмо Придду, не желая ему мешать, отходит и впадает в странное состояние, а потом оказывается, что за прошедшее время Валентин успел передать письмо Эмилю и вернуться. В Аконе Мэллит и Селина тоже готовятся отмечать Зимний Излом. Мэллит подозревает, что Селина больна, и та признается, что мерзнет, но списывает это на отца-выходца, который, видимо, о ней вспоминает. Давенпорту кажется, что он пришел на свидание с Мэллит и обнаружил, что в город просочились враги. Желая предупредить Савиньяка, Давенпорт вскакивает на оказавшуюся поблизости лошадь и внезапно оказывается в заснеженных полях. Остановить понесшего коня Давенпорт не может. Селина с Мэллит одеваются к празднику, внезапно Селина бросается на лестницу и обнаруживает там изрядно потрепанных брата и фок Дахе. Давенпорт находит Лионеля Савиньяка, но все происходящее вокруг все сильнее напоминает омерзительный бред, заканчивающийся выстрелом Савиньяка. Герард, Селина и Мэллит разбираются в происшедшем. Очевидно, что Герард и фок Дахе каким-то образом прошли тропой Холода и вышли в том же месте дурной смерти, откуда появилась мертвая Гизелла фок Дахе. Герард рвется назад, в армию, но Селина убеждает его отправиться с докладом к Алве. Герард соглашается, но выехать немедленно не получается: «фульгаты», знающие, где искать Алву, отправились праздновать и вернутся лишь утром. Девушки, Герард, фок Дахе и Эйвон Ларак садятся за стол, провожая уходящий год. Призрачное путешествие Лионеля заканчивается в Алате разговором с Балинтом, основателем династии Мекчеи и отдаленным родичем Лионеля. Придя в себя, Лионель видит Вальдеса, умудрившегося не только ввести в дом Проныру, но и вплести ей в челку Адрианову звезду, смочив ее своей кровью. В Аконе появляется капитан Арамона. Ожидавшая этого Селина заранее подвела часы и подстроила все таким образом, чтобы выйти к отцу только с Мэллит, которая должна подтвердить, что Селина обручена с капитаном Уилером. Замысел Селины состоит в том, что она, шантажируя отца-выходца неугодным ему браком, вынудит его отвести Герарда тропами Холода к Алве. Арамона, который Алву ненавидит и побаивается, отказывается, но Селина добивается своего, пообещав выйти замуж либо за избранника Арамоны, каковым является Лионель Савиньяк, либо за короля. Девушка клянется кровью, и Арамона соглашается.

1-й день Зимних Скал 1 года Круга Ветра

Отправляющемуся проверить своих людей Руперту передают письмо, из которого следует, что послание Фельсенбурга прочли те, кто нужно. Готовящийся к сражению Эмиль Савиньяк неожиданно пишет письмо Франческе Скварца, в котором признается, что больше всего боится обыденности, которой не выдержит вспыхнувшее между ними чувство. Руперт возвращается к Бруно. Начинается сражение. Объезжающий позиции Савиньяк навещает алатский витязей. Тяжелая алатская конница, о присутствии которой не подозревает противник, является одним из основных козырей Савиньяка. Жермон Ариго наблюдает за движением пехоты горников и приходит к выводу, что фок Гетц хочет проскочить талигойские позиции и атаковать Бруно во фланг. Ариго приказывает атаковать противника на марше. Сражение разворачивается предсказуемо, и Бруно, полагавший правильным демонстрировать армии, что ситуация им полностью контролируется, отбывает в занятый им форт для второго завтрака. Генерал фок Вирстен намекает Фельсенбургу, что китовники могут попробовать убить генерала Рейфера, по мнению многих являющегося мозгом армии. В форте полномочия Руперта, как начальника охраны Бруно, заканчиваются. Штаб-квартиру охраняют многократно проверенные люди Вирстена, и Руперт здесь на том же положении гостя, что и другие, удостоившиеся приглашения к праздничному фельдмаршальскому столу. Фельсенург лихорадочно выискивает повод выбраться из форта и приказать Штурришу охранять Рейфера. Неожиданно Руперту помогает фок Вирстен, обнаруживший, что по дороге в форт потерял печать трибунала. Фок Вирстен просит Фельсенбурга ее отыскать, и Бруно подтверждает эту просьбу, превращая ее в приказ. Руперт выскакивает в приемную, где его задерживает Мики, один из адъютантов Бруно, считающий Фельсенбурга своим кумиром. Руперт решает отправить Мики за Штурришем, пока они разговаривают, мимо пробегает и выскакивает на улицу один из порученцев. Почти сразу в приемную входит карауливший на крыльце офицер с солдатами и запирает дверь, а из бокового чулана выскакивают горники. Начинается резня. Руперт вышибает окно, велит Мики бежать за подмогой, а сам прорывается в столовую Бруно, где тоже кипит бой. Руперт понимает, что все организовал Вирстен, не забывший разлучить фельдмаршала с его главным защитником. Сигнал убийцам невольно подал выскочивший из дома порученец, которого горники приняли за Фельсенбурга. Бой безнадежен, но Фельсенбург дерется как бешеный, и ему везет. В Руперте борется чувство долга, требующее до конца защищать фельдмаршала, и неистовое желание убивать бесноватых и добраться до Вирстена. Пока чувство долга берет верх, но предатель жив, пока жив Бруно. Положение Бруно и его защитника становится критическим, и тут неожиданно появляется помощь в лице Рокэ Алвы.

Примечания

1

Высший аркан Таро «Влюбленные»/«Два пути» (L’Amoureux). Карта указывает на грядущий выбор из нескольких взаимоисключающих вариантов (чаще всего между чувствами и разумом) и предупреждает о возможности серьезной ошибки, одновременно являясь символом вдохновения и догадок. В сильной позиции означает эмоциональную свободу, пренебрежение последствиями поступков, продиктованных эмоциями. Еще одним значением карты может быть любовь и/или дружба вплоть до появления будущей «половинки». ПК: Внутреннее раздвоение, конфликт с собой, неправильный выбор и/или его последствия. Может предупреждать об ошибках, разлуке и расстройстве планов (в первую очередь матримониальных и любовных). Также обозначает отказ от выбора, что ведет к утрате инициативы и возможности овладеть ситуацией.

2

Высший аркан Таро «Справедливость»/«Правосудие» (La Justice). Символизирует развитие, поиск свободы и независимости, объективность, тяготение к порядку, указывает на необходимость тщательной оценки всех сторон дела для принятия правильного решения. «Правосудие» – это бумаги, договоры, правовая деятельность. Карта напоминает о том, что при каждом действии следует предвидеть противодействие, и указывает на необходимость соблюдения баланса и непредвзятости, чтобы смягчить столкновение или же его избежать. В некоторых случаях может означать предстоящий суд (это также может быть конкурс или соревнование). ПК: символ неправедного суда, предвзятости в оценках, осуждения по ложному обвинению, нестыковок, дисгармонии. Вам будут преподаны неприятные уроки, нужно смириться с неизбежностью. Карта обещает озлобленность, обидчивость, столкновение с несправедливостью, судебные тяжбы; может указывать на неустойчивость характера, некомпетентность, обиду, предвзятость, неадекватность самовыражения.

3

Высший аркан Таро «Шут»/«Бродяга»/«Дурак» (Le Fou/Le Mat) Считается одной из самых тревожных и неоднозначных карт. Это символ перемен, большого потенциала, начала долгого пути, неожиданных обстоятельств, корректировки старых планов, принятия судьбоносных решений. Может указывать сразу на ум и глупость, добро и зло, правду и ложь, безрассудство, блуждание во тьме, слепое движение навстречу своей судьбе. ПК – Легкомыслие, неосторожность, безалаберность, напрасные усилия, апатия, неспособность мыслить логически.